Сокровища Валькирии: Стоящий у Солнца

Не такое ли человечество гои называли изгоями? Наблюдая за собой со стороны неведомым третьим оком, Русинов отмечал, насколько быстро сможет понять и прочувствовать глубокий внутренний смысл и гармонию существования окружающего мира. После холодной ночи среди голых камней он с каким-то неожиданным трепетом ждал и жаждал солнца. На сибирской стороне Урала оно поднималось над вижаем – горизонтом – окоемом немного раньше, и Русинов непроизвольно с трепетом говорил:

– Здравствуй, солнце!

И это были единственные слова, произносимые им вслух в течение всего последующего дня. Потому что акустика в горах была совершенной, его могли услышать, ибо он сам слышал то шорох осыпи, тронутой чьей-то ногой, то далекий неясный говор. Погоня была опытной, закаленной в Афганистане, – от таких просто так не уйдешь. Зря не сделал засаду тогда, на дороге! Можно было расстрелять машину из укрытия и покончить сразу со всеми. Видимо, граната лишь повредила «опель». Разрыв по времени примерно сутки. Сократить его в горах даже со снаряжением – не так просто. Но положение у Русинова было идиотское: если остановиться сейчас и устроить засаду преследователям – можно опоздать к заветному камню! Придется тащить их за собой до финиша – они не знают, где конечный пункт этого марш-броска…

Однако и сам он не знал точного направления к останцу. Рассмотреть же без бинокля что-либо внизу даже с высоты хребта было невозможно. Он хорошо помнил этот камень-останец, напоминающий памятник Островскому возле Малого театра. Он шел к нему, держа его образ в сознании, и старался не мешать своим ногам повиноваться только внутреннему чутью. Время от времени ему будто кто-то подсказывал: «Иди сюда, теперь в эту сторону, возьми правее…»

Он старался не спугнуть это свое состояние. Когда на склоне у него кончилась вода, ему вдруг захотелось забрать чуть правее, и скоро прямо у ног, как в волшебной сказке, оказался ключ, бьющий из-под камня. Потом, уже возле границы леса, он почувствовал тягу к каменной осыпи и неожиданно заметил на мшистом курумнике выводок глухарей. Ближняя к нему птица сидела как изваяние, сама напоминая камень. По своему возрасту этот глухарь был ровесником Уральского хребта…

Однако он не умилился этому, а, встав на колено, прицелился, затаил дыхание и выстрелил. И через несколько минут уже жег костер из сухого мха и лишайника, срывал перья с птицы и жарил на огне куски мяса…

Он ел, но думал об эволюции, которая не коснулась этой птицы, да и была ли она вообще? В связи с этим он вспомнил неожиданное, потрясшее его тогда откровение, услышанное из уст пчеловода Петра Григорьевича Солдатова. Когда зашел естественный разговор о жизни пчел, этот философ, бард и актер неожиданно заявил, что пчелы не насекомые.