Сноха

па с Лизой! Кирилл меня туда не пустил! — ору я, слабо соображая.

— Хорошо, милая, хорошо, — уговаривает меня Косогоров. — Только не отключайся, ладно? — твердит, как заведенный. — Говори со мной, Олюшка, говори.

Я слышу, как по второй трубке Вадим резко и отрывисто отдает указания. И тут же задушевно просит.

— А где Кирилл? Ты его видишь?

«Значит, для Косогорова это и не новость вовсе», — думаю я и, набравшись сил, лепечу в трубку.

— Да, он тут рядом. Спас меня.

— Пусть не уходит, — твердит Вадим. — Нам поговорить нужно.

— Он всегда рядом, — вздыхаю я. — Просто я многого не понимала. Но ты, наверное, знал…

— Нет, милая, — замечает он ласково и быстро меняет тему. — Ты взволнована. Сейчас пришлю медсестру, пусть тебе уколет что-нибудь.

— Нет, Вадичка, пожалуйста! Приезжай! Я очень хочу тебя видеть.

— Еду, Олюшка, еду, — бурчит он, и я слышу, как урчит двигатель.

Косогоров вбегает в отделение, когда Лизу Пирогову на каталке уже увозят в операционную, а мы с Геной даем показания Емельянову и главному безопаснику Пирогова. В наших словах нет и доли умысла, но есть и главное, что мы оба, не сговариваясь, хотим утаить.

Хорошо хоть никто не снимает отпечатки пальцев. Пристегнутый к батарее Арно сидит, опустив голову.

— Никакой полиции, — слышу я рык Косогорова и со всех ног кидаюсь к нему.

— Вадичка, Вадичка, — причитаю, уткнувшись лицом в широкую грудь. Вадим обнимает меня за плечи и легко целует в висок.

— Где Кирилл? — шепчет тихонько. — Куда он делся?

«Значит, не знает ничего, — думаю я облегченно и только открываю рот, чтобы хоть что-то сказать Косогорову, когда рядом раздается торжествующий вопль.

— Ну, все понятно, кто занял мой люкс! Так и клиентов потерять недолго, Вадим Петрович!

— Моя. Жена. — Резко обрывает зарвавшуюся матрону Косогоров. — Если что-то не нравится, в городе полно других врачей.

— Что вы, что вы! — лебезит тетка. — Я же не знала… Думала, мне назло…

— Проводи меня, — прошу я Вадима. — И позови Генку. Ему есть, что тебе рассказать.

Глава 21

Кирилл"

"Нет, не так я собирался вернуться в отчий дом. Да и планировал ли вообще возвращаться? Признаться отцу во всех своих прегрешениях? Сколько раз, заходя к нему в кабинет, я видел его около своего портрета. Горюющего и отрешенного. Мой папа разговаривал с моей фотографией, а я не мог, да и не хотел даже слова сказать. Тот прежний мальчик действительно давно помер. Хотя лично мне моя собственная внешность нравилась больше Генкиной. Та, что подарили родители, и на которую будто на наживку клюнула Тереза. Моя первая необыкновенная женщина. Любовь всей жизни. Пусть старше меня на двадцать лет, пусть взбалмошная и властная, но ни одна молодая ей в подметки не годилась. Улыбаясь, я смотрю в окно и вспоминаю нашу первую с ней встречу.