Снежить

Когда подали кофе, Степан кратко, без душещипательных подробностей рассказал им то же, что рассказывал до этого Веронике: про котлован, страшную находку и загадочные самоубийства.

– Господа, если вы готовы, то прошу за мной. – Иногда Степан казался снобом. Снобом и занудой, но Вероника знала, что на самом деле он не такой, в глубине души он все еще толстый, неуверенный в себе мальчишка, а все остальное – это годами выстраиваемая броня. – И должен сказать, я очень рад, что вы согласились разделить со мной это… бремя. – Нет, все-таки немножко зануда…

До места добирались на нескольких автомобилях. Место было приметное, в том смысле, что как раз-таки неприметное, расположенное в отдалении, огороженное и охраняемое. Ребята и на воротах, и возле ангара стояли серьезные, не из любителей. Но что-то подсказывало Волкову, что, случись что, их навыки не пригодятся. Тут, вообще, непонятно, чьи навыки могут пригодиться. Может, Вероникины. Или вот Аринины. Хорошо, что Арины здесь нет, потому что она бы непременно сунулась и в этот запертый на семь печатей ангар, и к черту в пекло. Вероника, кстати, тоже выглядела так, что сразу становилось понятно, этой не помеха ни семь печатей, ни пекло. И Веселов попрет за ней, как бычок на веревочке. Про веревочку думать не хотелось, но никуда от этого не деться. Шаманский тынзян тоже никуда не делся, и с ним нужно было что-то делать.

Первым в ангар вошел Тучников, словно радушный хозяин, желающий убедиться, что к приему гостей все готово. Или в чем он хотел убедиться?

Внутри было холодно. Ничуть не теплее, чем снаружи. Яркий свет заливал даже самые потаенные уголки, освещал неприметную металлическую дверь.

– Это… он здесь, – сказал Тучников и приложил к магнитному замку ключ-карту. – Я распорядился, чтобы его перевезли сюда.

Внутри двери что-то зажужжало, и она беззвучно открылась. За дверью был холодильник. Или морг, если судить по ряду медицинских каталок. На одной из каталок под белоснежной простыней лежало тело. Волков сощурился. Что-то не то было с пропорциями, что-то неправильное. Блэк тоже почуял эту неправильность – ощерился, по вздыбившейся холке его поскакали белые искры. Им всем было неуютно в этом импровизированном морге, но тяжелее всего, кажется, было Тучникову. Походкой смертельно уставшего человека он подошел к каталке, вздохнул, потянул простыню…

На каталке лежал человек. Невысокий, кряжистый, с кожей, почти полностью лишенной растительности, с предплечьями, исполосованными застарелыми шрамами, с мозолистыми руками. Он был бы человеком, если бы не голова, аккуратными стежками пришитая к жилистой шее. Голова была песья. Она смотрела на них ярко-синими глазами и беспомощно скалилась. За спиной кто-то тяжело, со свистом вздохнул.