Белые искры снега

Ярослав с великой неприязнью глянул на моего друга, явно желая, чтобы тот провалился куда-нибудь в подполье.

– Меня малышом только родители в детстве называли. И я что-то не могу вообразить тебя одним из них, – на симпатичном лице Зарецкого появилась ухмылочка, которую больше всего хотелось назвать издевательской. – Думаю, единственный человек, кто может меня называть так же – это моя вторая мама, моя замечательная учительница. – Мятные глаза весело посмотрели на меня. И я совершенно некстати узрела на лице Зарецкого тонкий длинный шрам на вершине правой скулы.

– Я буду твоим вторым папочкой, – отозвался Хирург.

– Даже третьим не станешь, Мурашка, – отозвался Ярослав, явно намекая на надетую под клетчатую рубашку футболку с изображением злобного абстрактного насекомого, похожего на рогатого муравья, – символа любимой американской группы Хирурга. Он вновь криво улыбнулся, и я почти почувствовала пульсацию его злости, и внимательно оглядел Зарецкого. Но никаких изображений на неброской и, конечно же (как же не без этого!), стильной одежде Енота не увидела – ни на джинсах, заправленных в грубые ботинки в стиле милитари, ни на застегнутой на молнию толстовке.

– Нам надо пообщаться тет-а-тет, гномик. Видимо, в вашей школе совсем не припадают уроки вежливости и этикета, – сквозь зубы процедил Женька, явно намереваясь встать и поговорить с дерзким оппонентом где-нибудь на улице, с применением таких средств воспитания, как прямое физическое воздействие, однако я жестом попросила Хирурга остаться на месте. Благо он меня послушал. Не хватало еще, чтобы он пострадал из-за разборок с избалованным школьником. Да и я, как почти педагог, не могла допустить того, чтобы моего ученика побили на моих же глазах.

– Ярослав, тебе пора. Спасибо, что помог. Я хочу в знак благодарности купить тебе коктейль. Разумеется, молочный, – сказала я благодушно.

– Ну что вы, Анастасия Владимировна, не стоит, – солнечно улыбнулся мне он. – Вы садитесь, вам не нужно стоять. Вдруг опять это повторится? – голосом выделив слово «это», Зарецкий чуть ли не силой усадил меня на место около Алсу, которая дурочкой не была и смотрела на нас двоих с таким любопытством, с каким кошка смотрит на мышек.

– Что – это? – влезла Ранджи, которая не так тонко понимала многие психологические моменты, будучи человеком открытым и прямым.

– Кровь из носа, – отозвалась я неохотно."

"– Ого, что с тобой? – изумилась Алсу и тыльной стороной руки коснулась моего лба, проверяя температуру. – Тебе плохо, подруга?

– Давление играет? – предположила Ранджи. – Ты сейчас-то себя как чувствуешь?

Женька один промолчал, но тревога в его карих глазах все же была. Меня это радовало… и раздражало.