Снег на кедрах

Застегнув три верхние пуговицы, он вдруг сунул руку в карман брюк, где лежали листки.

– Кабуо судят несправедливо, – сказала Хацуэ. – Исмаил, ты должен написать об этом в газете твоего отца, прямо на первой странице. Ты должен рассказать в газете правду. Пусть весь остров узнает о несправедливости. Ведь Кабуо судят из-за того, что он – японец.

– Это газета не отца, а моя, Хацуэ, – ответил Исмаил. – Я выпускаю ее.

Он вынул руку из кармана и, повозившись, застегнул еще одну пуговицу.

– Я буду у матери, – сказал он. – Если захочешь поговорить, найдешь меня там.

Выйдя наружу, Исмаил заметил, что снег уже перестал, только время от времени опускались редкие снежинки. Сквозь облака пробивался тусклый свет зимнего солнца, дул сильный северный ветер. С утра температура опустилась, и теперь в ноздрях покалывало от мороза, под ногами поскрипывал снег и завывал ветер. Исмаил понял, что буран ушел дальше и худшее осталось позади. Однако вокруг творился сплошной хаос: покинутые у обочин машины, развернутые под самыми немыслимыми углами; пихта на Портовой улице, рухнувшая под тяжестью снега… Пройдя дальше, Исмаил увидел два кедровых ствола, перегородивших дорогу, а видневшиеся вдали доки оказались почти полностью затопленными. Самые крайние сваи отломились; ветер, ударявший по внешнему пирсу, нагромоздил десятка два шхун друг на друга, и они возвышались горой, привязанные швартовами.

Корневой ком пихты, увенчанный пучком запорошенных папоротников и веток плюща, торчал из земли стеной. Пенистые гребни вздымались между опрокинутых шхун, приводя доки и шхуны в движение; крыши рубок, барабанные моталки и планширы оказались под глубоким слоем снега. Иногда пена врывалась на палубы шхун и захлестывала кубрики. Приливная вода прибывала, дул крепкий ветер, и у входа в гавань течение закручивалось водоворотом; на белоснежно-чистом снегу валялись зеленые сучья и ветки поваленных деревьев.

Впервые в жизни Исмаилу пришла в голову мысль, что картина подобных разрушений может быть прекрасной.

Стремительные потоки воды, бешеный ветер, снегопад, рухнувшие деревья, сваленные в гору шхуны… на всем этом беспорядочном нагромождении лежал отпечаток суровой красоты. Исмаил на миг увидел атолл Тараву, дамбу, пальмы, полегшие от ударов корабельных орудий; те события часто вспоминались ему, отталкивая и одновременно притягивая. Он не хотел вспоминать, но все возвращался к ним. Исмаил не мог объяснить, почему такое с ним происходит.

Он смотрел на разрушения в гавани и понимал, что в нем есть что-то цельное, что-то такое, о чем другие даже не подозревают. И в то же время ничего нет. Он ждал двенадцать лет. Ждал, даже не подозревая о том, что ждет, и ожидание переросло в нечто более глубокое. Он ждал долгие двенадцать лет.