Сначала было весело

А тут такие нагрузки…

Отыскав на туалетном столике несколько тюбиков крема и ароматическое масло в большой банке, равномерно размазываю содержимое по ковру. Теперь до дверцы в тайник ведет блестящая дорожка.

Бабка дергается, колышет телесами, пытается лягнуть меня, но я не обращаю на нее внимания. Подняв шелковое покрывало, расстилаю его рядом с беснующейся старухой.

Вздохнув, сажусь на пол и, толкая ногами, переворачиваю бабку лицом вниз.

– Сойдет, – решаю я. Она напоминает огромную белокожую лягушку, которую кто-то слегка расплющил каблуком.

Ухватив за край покрывало, тяну.

Шелк хорошо скользит по умасленной поверхности шерстяного ковра, и за считаные минуты бабка оказывается в тайнике. Среди стопок, мешков и просто груд денег. Преимущественно крупных купюр и при этом свободно конвертируемых.

– Иногда, – произношу я, – чтобы не утратить веру в высшую справедливость, нужно стать ее оружием.

Если Старуха и не поняла смысла моих слов, выражение глаз разгадала прекрасно.

Рванувшись, она почти поднялась на колени, но густо покрытые маслом руки соскользнули, и Великая Екатерина завалилась на кучу денег. Ровные стопки накренились, пачки начали лопаться, распадаясь на отдельные купюры.

Вернувшись в комнату, снимаю с трюмо мраморный бюст неизвестного мне древнего философа. Лысый череп, орлиный нос, задумчиво нахмуренные брови, складка на челе… Подходящая кандидатура.

Вернувшись в тайник, склоняюсь над пленницей.

Она дергается, пытается что-то сказать.

Размахнувшись, опускаю бюст на колено Великой Екатерины.

Треск, хруст и стон. Из раны небольшим фонтанчиком брызжет кровь. Торчит что-то белое, возможно мениск. А может, и нет. С анатомией еще со школы нелады.

– Это даже приятно, – произношу я, повторно замахиваясь.

Аккуратно поставив бюст на пол, иду в комнату. На трюмо, среди баночек-скляночек с весьма дорогой косметикой, стоит почти полная пепельница. Спичечный коробок лежит рядом.

Открыв, удостоверяюсь, что он не пуст.

Вернувшись в тайник, склоняюсь к извивающейся Старухе.

Запах мочи неприятно режет обоняние.

Достав из коробка спичку, поджигаю ее.

– Вспомни всех тех, кого ты убила, – произношу я.

Огонек касается забрызганной маслом бумаги и жадно набрасывается на угощение.

Купюры высокого достоинства пожираются огнем, чернеют и рассыпаются в пепел, совсем как туалетная бумага. Никакой разницы. Вот только на этих бумажках кровь. Кровь и боль невинных жертв стремления к обогащению любой ценой.

Огонь добирается до ноги, бабка содрогается всем телом. Отталкиваясь локтями, пытается отползти. Но пачки денег ненадежны. Она скользит на них, теряет равновесие. А огонь ширится, окружает, пробует на вкус плоть. Густо умасленная кожа охотно отдается ласкам пламени.