Сначала было весело

Дешевая амбарная книга с потрепанной обложкой и почти исчезнувшей от времени и грязи надписью: «Учет поступлений».

Быстрый взгляд на Старуху. Спит.

Раскрыв книгу, недоуменно смотрю на сделанные мелким аккуратным почерком записи.

В первом столбце идут имена, во втором – пятизначные числа, в третьем – часть человеческого тела, преимущественно внутренние органы, в четвертом – дата.

– Сколько же вы… – задохнувшись от ярости, в остервенении листаю тетрадь. Здесь сотни имен, если не тысячи.

Первая дата – 13 марта 1995 года, последняя – вчерашняя, в строке с именем Нина и суммой в 55 000.

Страхи враз подтвердились. Нинки больше нет в живых.

Осмысление творящихся в стенах этого подземелья ужасов приходит мгновенно, словно вспышка озарения.

Ноги подкашиваются, я сползаю по стенке, не в силах оторвать взгляд от ровных рядков смертельных приговоров. Имя, цена, за которую храпящая рядом тварь со своей сворой приговаривала людей к смерти, донорский орган, ради которого неизвестные платили деньги, и дата. Дата смерти человека, от которого осталось только имя в потрепанной тетрадке. Даже такому профану, как я, ясно, что это не меню, пускай даже для кафе каннибалов. Здесь подпольный рынок органов для пересадки.

Я смирилась с постоянной болью, со страхом и отчаянием, но потеря подруги и масштабы деятельности этой бесчеловечной своры ужасают.

Ярость десятибалльным шквалом сметает казавшийся незыблемым монумент страха.

Даже дневник, со всей его непосредственной жестокостью, не произвел такого впечатления, как эти математически скупые таблицы учета проданных на органы людей.

Двадцать лет, двадцать с лишним лет эти нелюди в человеческом обличии похищают людей и продают их на органы! А до этого торговали пирожками с человечиной.

Поднявшись, двигаюсь, словно на автомате.

Открыв верхний ящик тумбочки, беру наручники. На надзирательской половине подобное добро в каждой комнате в изобилии водится.

Подхожу к Старухе, стараясь не смотреть в безмятежное лицо бесчеловечной торговки человеческими жизнями, боясь, что ярость во взгляде обожжет даже сквозь сон.

Наручники с трудом, но все же замыкаются на запястье.

Великая Екатерина ворочается, недовольно кривя губы.

Потянувшись, хватаю за вторую руку и, подтянув, защелкиваю второй браслет.

Замычав, старуха пытается перевернуться на бок.

Размахнувшись, я со всей силы залепляю пощечину.

Ладонь обжигает, по костям пробегает ток.

Великая Екатерина, хрюкнув, громко выпускает газы и распахивает глаза.

Постепенно ее взгляд обретает осмысленность.

Дернув наручники, Старуха шипит на меня, плюясь слюной.

– Я тебя уничтожу, сожгу, через мясорубку пропущу.

– Ты – нет, – отвечаю я, скрипнув зубами.

– Великая Екатерина, – голос поднимается до визга.