Конец Смуты

– Всего год назад – а кажется, что в другой жизни…

– Это точно… слушай, тут ведь где-то та хижина?

– Я был там, хотел Евтуха похоронить, но ничего не нашел. Наверное, это за мой грех…

– Послушай, Корнилий: в том, что случилось, нет твоего греха. Если твои родители и впрямь повенчались, а сомневаться в этом причин нет, значит, твой отец тебя признал. Стало быть, твой покойный брат тебя попросту ограбил, да еще и сделал слугой. Но пока была жива твоя мать, его положение было непрочно, так что это все равно бы произошло.

– Я все понимаю, у вас нет причин сомневаться во мне.

– Даже и не думал, но мне больно видеть, как ты мучаешься.

– Я справлюсь, вам не стоит беспокоиться.

– Ну и ладно, а то у нас много дел.

– Вы так и не сказали, куда мы идем, в Новгород?

– Не сразу, надо заглянуть к моим родственникам.

– У вас есть здесь родня?

– А как же – мы, Никлотичи, всем родня, без нас ни один трон не стоит.

– Вы, верно, о курляндском и семигальском герцогах?

– В точку, эти два братца приходятся мне дядями.

– Но они вассалы польского короля…

– Вот-вот, так что пусть решают, кто им роднее.

Князь Василий Лыков с наслаждением слез с седла и, немного косолапя, двинулся в придорожную корчму. Пока его холопы с осунувшимися лицами суетились у лошадей, хозяин решил промочить горло. Бегство тяжело далось московскому дворянину. После царского «награждения» прочие ратники отрастили на молодого князя такой зуб, какой не у всякого лесного зверя случается. Увидев его, они в лучшем случае плевались, а в худшем смотрели так, будто прикидывали, как ловчее прирезать. Впрочем, сам Василий почти безвылазно сидел в шатре, сказавшись больным, но вот двоим из его холопов так не повезло. Одного нашли со стрелой в горле, а другой пошел за водой, да так и утоп в колодце. Царский рында не стал дожидаться, пока останется вообще без холопов, а потому, испросивши разрешения у царя, тайно ночью покинул Смоленск, бросив все имущество, кроме пожалованной шубы. Во-первых, награда велика, а во-вторых, бросить ее означало показать пренебрежение царской милостью, а то, что незнамо откуда появившийся на троне немец умеет изощренно мстить, Лыков уже убедился.

Впрочем, беда покуда миновала, и князь, горделиво ступая, прошел в корчму и, плюхнувшись на лавку, потребовал хлебного вина. Целовальник угодливо поклонился и лично поднес знатному посетителю изрядную чару. Василий степенно принял ее и, широко перекрестившись, опрокинул в пасть содержимое. Крякнув от удовольствия, сунул руку в чашу с квашеной капусткой и вкусно захрустел, заедая.

– Могёт!.. – уважительно протянул в сторону сидящий в углу мужичок, по виду – из посадских.

– Могу! – не удержался от бахвальства князь.