Конец Смуты

– Ну так вот, я не обратила внимания на эти слова – маркитанткам ведь часто кричат разные глупости, но один из ваших телохранителей подошел и ударил говорившего, а когда тот стал протестовать, к нему на помощь подошел другой.

– Не знаю, я очень испугалась и спряталась в шатре.

– Да, ваше величество. Вы не сердитесь?

– Нет, дитя мое, ты можешь идти.

Лиза не заставила просить себя дважды и, сделав книксен, убежала.

Ситуация немного прояснилась, оставалось лишь уточнить детали. Но поскольку Мишка с Федором молчали, я велел пока подавать обед. Ели мы в полном молчании: я раздумывал, как поступить, а Михальский с фон Гершовом просто помалкивали. Пришедший вскоре Шемякин ничего нового не сообщил, дескать, молодой Романов ни за что ни про что напал на бедолагу Косого.

– Федьку позовите, – буркнул я и тут же добавил: – Только одного.

Когда Панин появился, я резко встал с кресла и бросил ему через плечо:

Когда мы зашли в шатер, я развернулся и без прелюдий спросил:

– Что сказал Косой про девушку?

– Про которую? – попытался прикинуться дурнем Федор, но, наткнувшись на мой взгляд, сник и тихо выговорил: – Шлюхой он ее назвал, а Мишка не стерпел…

– Понятно, а что, сразу сказать нельзя было? Ладно-ладно, понимаю. Хорошо хоть не убили никого. Ступай да покличь Романова.

Если бы в моем шатре было молоко, то оно непременно скисло бы от насупленного вида моего рынды. Невольно улыбнувшись, я кивком показал Мише на лавку и присел рядом.

– Как тебе служится, друг ситный? – неожиданно вырвалось у меня.

Миша удивленно поднял глаза и, наткнувшись на мой ободряющий взгляд, несмело улыбнулся в ответ:

– Хорошо служится, Ваня… Ой, а ничего, что я тебя так называю?

– Ничего страшного, Миша, мы ведь друзья? Если рядом никого нет, то так и зови. При чужих не надо, а то позавидуют, а наедине зови, мне даже нравится. По матушке скучаешь?

– Я тоже по своей скучаю. Давно ее не видел и увижу ли когда – бог весть. А помнишь, ты у меня в остроге гостил, когда с матушкой разминулся?

– Что замолчал – Настю вспомнил?

– Да, и Ксению… А где она теперь?

– В монастыре, Миша.

– Не знаю, она сама так захотела, я ее не неволил.

– Может, и так. Все мы грешны, только одни знают это и каются, а другие – нет.

– А какой грех? – осторожно спросил Романов.

– Не тот, что ты думаешь, Миша.

– Ничего я не думаю…

– Еще как думаешь! И на Косого ты от злости накинулся, потому как подумал, что он правду сказал, так ведь?

– Так. Он сказал… а потом… а кто она?

– Сирота, Миша. Родителей у нее лихие люди убили, а маркитантки пожалели ее и к себе взяли. Только жизнь у них трудная и тяжелая. Обидеть всякий может, а заступиться некому.

– Уже нет. Она теперь мне служит, а потому, кто ее обидел, тот со мной дело иметь будет.