Смотри на меня

Я закусываю губы, пытаясь сдержать всхлип и проморгать влагу в глазах. Делаю выдох и медленно иду к нему.

Бледный, с тёмными кругами под глазами, от лежит на постели. Глаза прикрыты. Загорелые плечи обнажены, простыня натянута до середины груди. Такой сильный и такой сейчас уязвимый.

— Ну чего застыла, Конфета? — вздрагиваю от приглушённого голоса. — Живой. Или непохоже?

И шутить ещё умудряется. Такой вот он — мой Вертинский.

— Конечно живой, — мой голос хрипит ещё сильнее. — Попробовал бы…

Договорить уже не получается. Вертинский переворачивает ладонь и протягивает ко мне, я хватаюсь за неё, поздно опомнившись, что у него на тыльной стороне вставлен катетер, и ему, наверное, больно.

А потом не выдерживаю, присаживаюсь на край его кровати, утыкаюсь лбом в плечо и даю волю слезам. Без рыданий, но всхлипы сдержать не получается.

— Дурочка, — говорит ласково, сжимая мои пальцы.

Так и сидим. Долго. Я — уткнувшись носом в его грудь, он — сначала нежно поглаживает меня по волосам, но потом, кажется, периодически дремает. Ему ещё тяжело, наркоз ведь не шутки, да и куча обезболивающих.

Больничная кровать широкая, и я скидываю кроссовки и забираюсь у нему, устроившись с краю. Тоже прикрываю глаза, но не сплю.

Медсестра, что приходит сменить капельницу, качает головой, но ничего не говорит. Меняет лекарство и уходит, но через пять минут возвращается ещё с одним одеялом. Она тихонько мне сообщает, что врач разрешил мне остаться на ночь, но только при условии, что я спущусь в буфет, пока он не закрылся, и поем.

Я соглашаюсь и, поцеловав спящего Егора аккуратно в щёку, выхожу из палаты.

Сначала хочу купить еду навынос, но потом понимаю, что перед Егором есть не стоит. Ему ведь нельзя сейчас. Заказываю картофельное пюре с тефтелей и компот, быстро ем и спешу обратно. Даже эти пятнадцать минут кажутся мне невероятно долгими.

Когда возвращаюсь в палату, застаю Егора неспящим. Он пытается дотянуться до бутылки с водой и морщится.

— Сейчас, — тороплюсь подать ему. — Врач разрешил мне остаться на ночь, но поставил условие, что я должна поесть.

— Правильно сделал, — соглашается мой Вертинский и делает пару глотков из бутылки. — Иди сюда.

Присаживаюсь на кровать к нему, заметив, что он чем-то озабочен.

— Юль, — Егор сглатывает и немного прокашливается. — Я люблю тебя.

Он уже говорил, да. И вот вроде бы я сейчас привела чувства немного в порядок. Но в его тоне сквозит такая интонация, что сердце у меня враз начинает грохотать. Щемяще так, будто если он не произнесёт эти слова, планета остановится. И смотрит пронзительно.

Он ведь тоже испугался. Да, мой Егор большой и сильный, очень смелый, твёрдый как скала, но он человек. С чувствами и эмоциями. И ему тоже стало страшно, это нормально.