Смола

Он что-то высматривал, но я не понимала, на меня он смотрит или нет.

Где-то между нами вверх тормашками висел человек. Может быть, папа смотрел на него.

Папа сказал мне освободить в белой комнате место для кровати – той самой, в которой сначала спал он, а потом бабушка, когда он ее убил. Все самое тяжелое он вынес сам.

Я сделала все, как он сказал, не понимая – зачем. Мне было страшно: я не знала, что он сделает с незнакомцем и что потом будет с нами.

Когда я толкала последний мешок, то увидела этого мужчину в дверях. В комнате было не очень темно, но солнце светило ему в спину, поэтому я почти не могла его разглядеть. Но это точно был он, потому что он был больше папы, а когда он сделал шаг вперед, я увидела у него во рту что-то похожее на скрученный кусок ткани.

Он издал какой-то звук.

Я не издавала ни звука.

Потом я поняла, что папа стоял за ним. Он сказал мужчине лечь на кровать. Когда он стал двигаться к кровати, я прижалась к ящику. Мужчина посмотрел на меня, но я отвела взгляд.

Он повернулся спиной, и я увидела, что его руки связаны, а папа держит нож. Этим же ножом он резал мою сестренку.

Лучше бы у этого человека были злые глаза. Но я не видела в них злость ни сейчас, ни когда он висел у комбайна. Я вспомнила, как он плакал, когда увидел свою собаку рядом с капканом.

Злые глаза не могут плакать.

Папа привязал ноги и руки незнакомца к стойкам кровати. Штанина на одной ноге была немного задрана, и я заметила глубокую красную бороздку вокруг его щиколотки. Из нее шла кровь. При виде этого у меня неприятно заныло в животе. Наверное, ему было очень больно висеть под комбайном. И как же ему больно сейчас.

Тут я представила, как больно было кроликам, попавшим в наши ловушки, ведь я уже поняла, что темнота не забирает у них боль. Я много раз снимала петли с их перетянутых шей и видела, как глубоко проволока прорезала шерсть и мясо. Что, если эти кролики умирали не сразу? Что, если они чувствовали, как проволока проникает все глубже и глубже, а темнота так и не взяла их боль себе?

Иногда я украдкой поглядывала на глаза незнакомца. Когда он смотрел на папу, в них был страх. Когда он смотрел на меня, его глаза походили на глаза той собаки, молившей о помощи.

– Лив, останься здесь и присмотри за ним. Но близко не подходи. Зови меня, если он попытается сбежать, – сказал папа и пошел к двери. – Он пригодится нам позже.

– А ты куда? – испуганно спросила я. Мне совсем не хотелось оставаться наедине с этим человеком. Правда, с нами там был еще Карл. Время от времени.

Папа повернулся и сказал:

– Мне нужно кое-что сделать в мастерской. Я оставлю дверь открытой.

– Нет! Ты нужна мне здесь. А маме лучше побыть одной.

Кто сказал, что быть одному – лучше?

Я пристроилась у двери и стала следить.