Смерть со школьной скамьи

Из второй комнаты появилась полная старуха в наброшенном на ночную рубашку старом халате. Пробурчав что-то вроде «здравствуйте», она забрала у меня цветы и прошла с ними на кухню. Я проводил Анисимову, закрыл за ней дверь. Старуха налила в двухлитровую банку воды, поставила в нее цветы и скрылась в спальне.

— Третий день не разговариваем, — шепнул мне на ухо Шунько. — Ты выпить хочешь?

— От ста грамм не откажусь, но как я в форме за бутылкой пойду? — ответно прошептал я.

— У меня есть пузырь, — Василий Кириллович увлек меня в коридор, — но надо, чтобы это ты предложил. Мол, ты с собой бутылку принес и меня уговариваешь, а я отказываюсь.

Шунько из верхней одежды, висевшей на крючках в коридоре, выудил бутылку водки, дал мне.

— А что, Василий Кириллович, — обычным голосом сказал я, — может быть, по-фронтовому, по сто грамм, в честь праздничка?

— Ой, да я не знаю, — замялся ветеран, — как-то здоровье не позволяет…

Дверь спальни распахнулась, вышла старуха.

— Брось свистеть! — зло сказала она. — Позавчера тебе здоровье все позволяло, а сегодня выкаблучиваться надумал? Человек к тебе с чистой душой пришел, поздравить, по-людски, а ты: «На хрен мне открытка! На хрен мне сто грамм!»

— Про сто грамм я «на хрен» не говорил, — возразил Шунько. — Про открытку — было дело. Я и сейчас скажу: вместо этой казенной лабудени лучше бы десяточку от райотдела послали.

Мне, честно говоря, стало стыдно, что я пришел поздравлять заслуженного человека, ветерана войны и службы в милиции, с открыткой и цветами, а не с деньгами в конверте. Деньги — они ведь лучший показатель уважения к человеку.

Жена Шунько шустро собрала на стол и ушла, чтобы не мешать мужскому разговору.

Я достал из кармана пять рублей, протянул Шунько.

— Типа я за бутылкой ходил, — прошептал я ему на ухо.

Он отстранил от себя руку с деньгами.

— Не корчи из себя богача, я знаю, сколько молодежь в милиции получает. Я, — он ткнул себя пальцем в грудь, — угощаю. Мой праздник — мне банковать.

На этом наши переговоры шепотом закончились.

По первой выпили сразу за все чохом: за знакомство, за День Победы, за работу в милиции. Закусили колбасой по два двадцать, перешли к фотографии.

— Василий Кириллович, — спросил я, — а что за «лабуда» приключилась с Журбиным через неделю после его дня рождения?

— Застрелился он. — Шунько жестом показал мне, чтобы я разливал по второй. — Только ты в это не верь. Не тот человек был Журбин Иван Игнатьевич, чтобы стреляться. Журбин в войну в пехоте был командиром роты, а это много чего значит! Пехотинец, он в атаку только трижды ходил, и на третий раз его должны или ранить, или убить. Представь, ты — командир взвода. Сидишь в окопе, ждешь сигнал к атаке. Пистолетик достал, планшеточку поправил.