Служанка

Олденская знать ни в чем не уступала своему правителю, она была такой же двуличной и мерзкой.

Когда мы выбрались за ворота дворца, мне показалось, что я впервые за долгое время смогла вздохнуть полной грудью."

"— Трогай, — велел Штефан вознице и захлопнул дверцу кареты. А потом взял мою руку, крепко сжал ее и поднес к губам. — Ты была великолепна, Эли, — поцеловав запястье, сказал он. — Я тобой горжусь.

Эта похвала заставила мои щеки зардеться.

— А теперь рассказывай, — посерьезнел муж, и его пальцы снова прошлись по тонкой ниточке шрама. — Откуда это?

Создательница! А я-то думала, что супруг поверил в мою выдумку о порезе. По крайней мере, вчера он не пытался меня расспрашивать. Да нам и некогда было — сначала Штефан долго беседовал с арнами за закрытыми дверями кабинета, а потом… А потом нам было совсем не до разговоров.

— Я жду, — в синих глазах мелькнули алые искры. — Правду, Элиния.

Я смотрела, как они разгораются все ярче, видела выглядывающего из алого сияния зверя, но больше не чувствовала от него угрозы. Вчерашняя ночь полностью нас примирила.

— Эли? — поторопил Штефан.

И я рассказала. И о том, как услышала таинственный стук, и о жертвеннике, и об Арауре. И о душе Белвиля, что в жертвенном камне томилась.

Арн слушал молча, не перебивая меня и не задавая вопросов. Лишь однажды, когда я рассказывала о том, как разрезала руку, чтобы напоить алтарь своей кровью, Штефан сильнее стиснул мои пальцы, и глаза его ярко блеснули.

— Значит, легенды не лгали, — напряженно сказал он.

— Выходит, что так.

— Говоришь, тебе Микош помог?

— Да. Правда, он так и не признался, откуда старый язык знает.

— Вот и мне интересно, как безграмотный конюх сумел древний стобардский разобрать, — в голосе мужа зазвучали какие-то незнакомые нотки. — Ладно. Разберемся, — решительно произнес Штефан и добавил: — Вот попадем домой и во всем разберемся.

Он выглянул в окно.

— А когда мы туда попадем? — спросила я.

Оставаться в столице мне не хотелось. Пусть Оленден и называли самым блистательным городом мира, но я видела за его красотой лишь боль и кровь разграбленных стран и покоренных империей народов. Да и недавний визит во дворец оставил в душе ощущение гадливости и страха. Не нравилось мне, как император на Штефана смотрел. И запах смерти, что в Кер-Тауре витал, — тоже.

— Скоро, — ответил супруг.

Карета остановилась перед коваными воротами особняка.

— Очень скоро, — повторил Штефан, помогая мне спуститься с подножки и подняться по ступеням.

— Мы уезжаем. Гойко, зови Давора, через полчаса мы должны быть за пределами Олендена, — войдя в дом, громко сказал муж.

Ординарец, вскочивший при нашем появлении с кресла, просиял и радостно воскликнул:

— Наконец-то! Давно пора! В Стобарде нас небось уже заждались.