Служанка

Похоже, до сих пор опасался, что кто-нибудь может нам навредить, и был настороже. Я замечала, каким суровым и собранным он становится, когда думает, что я не вижу. И Гойко с Давором хоть и шутили, но глаза у них серьезными были, да и взгляды, которыми они обменивались, сами за себя говорили.

— А если вброд? — спросил Штефан.

— Можно попробовать, — после небольшого раздумья ответил Давор. — Но как быть с миледи, ведь…

Он не договорил.

Я открыла дверцу кареты, высунулась наружу и нашла глазами Штефана. Тот только хмыкнул, поймав мой взгляд.

— Промокнуть не боишься? — спросил муж.

Я помотала головой.

— Ну, давай руку.

Он подъехал ближе, ухватил меня и усадил перед собой на коня. А потом оглянулся на кучера и велел тому ехать в объезд, через Вотицу.

— Если дотемна не успеешь, оставайся в деревне, — велел он парню.

— Слушаюсь, милорд, — ответил тот и, с трудом развернув карету на узкой дороге, покатил в сторону Гдани.

— Слышь, Гойко, а ты чего приуныл? — с усмешкой спросил Давор, повернувшись к своему другу. — Или опасаешься штаны промочить?

— Кто бы говорил! — тут же завелся Гойко. — Сам небось трясешься за свой драгоценный зад, а на меня волну нагоняешь.

— Кто? Я? — возмутился Давор. — Да мой зад и не в таких переделках бывал, что ему какая-то лужа?

Я слушала веселую перебранку, а сама смотрела на мужа и благодарила Создательницу за то, что у него есть такие друзья. Их поддержка, их преданность, их готовность взять на себя любые заботы и тяготы сделали нашу поездку не такой сложной, какой она могла бы быть. Штефан, будто прочитав мои мысли, усмехнулся, на мгновение прижал меня к себе и прошептал:

— Держись крепче.

А потом тронул коня и направил его вперед, туда, где бурлила вышедшая из берегов Затонка, бросив на ходу:

— Гойко, не отставай!

— Обижаете, командир! — отозвался ординарец.

Он обогнал нас и первым въехал в воду. Река ярилась, норовила сбить с ног коня, но Гойко уверенно двигался вперед и вскоре, миновав стремнину, оказался на другом берегу. Следующим пошел Давор. Он был уже на середине реки, когда до нас долетел непонятный гул. Звук несся откуда-то сверху, напоминая отдаленное громыхание грома — такой же грозный и неотвратимый.

— Назад! — выкрикнул Штефан, но было уже поздно. Ревущий поток, сметая все на своем пути, обрушился с горы, вода в реке стремительно поднялась, вздулась, вскипела белыми бурунами, мутным потоком захлестывая и лошадь, и всадника, сбивая их, лишая твердой опоры под ногами, унося вниз, к виднеющимся вдали скалам.

— Бросай поводья, сучий сын! — кричал Гойко. — Давор, слышишь? Оставь своего Серого!

— Не могу! — прорычал Давор, борясь с течением. — Нога в стремени застряла!

— Проклятье! — выругался муж.

Он соскочил с коня и кинулся к взбесившейся реке.