《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Могила отца Тихона, убиенного ещё с десяток лет назад – а многие поговаривали, что и много ране, - и впрямь была разрыта.

Гроб казался бездонным – не было там ни святых мощей, ни самого гроба, а заместо него – вырыт ход, прямо в землю. Вырыто добротно, со знанием дела – сырая земля не портила стен, и ступени были выбиты из камня с должной крутизной.

Широта лаза позволяла одному здоровому мужику, да притом, гружённый сверху разным добром. Тем и был занят некто, укутанный в холщевину, промазанную уж пожелтевшим китовьим жиром.

Мужик было сдержал крик в горле, когда он едва поднял взгляд, выходя из тёмного лазу, да увидел у горла своего клинок.

- Ты не отвлекайся – делай, что делал. – молвил Басманов, приставляя шашку к шее мужика. – Она сколько у вас всякого! Да прямо тут, наземь кидай.

Мужик покорно исполнил повеление, а за его спиной замерли и прочие люди Луговского.

- Вытаскивайте всё на свет божий, на суд царский. Ежели покладисты будете да смирены, авось и замолвлю за вас словечко. – повелел Басманов.

Ничего не оставалось мужикам, как подчиниться, ибо окружены они были. Услышав обрывистые слова сына своего, Алексей немедля взял людей своих, коим бы доверил жизнь свою, и помчался к монастырю.

Лишь уже в дороге припомнил Басманов былые годы, и память оживала по мере того, из-за горизонта поднимались тёмные развалены монастыря.

«А Федька-то как измудрился припомнить?» дивился Алексей.

К заре работа была окончена. Басманов прохаживался меж мешков с товарами, что Луговский припрятал для торговли на западе. Уж часу не прошло с того времени, как Алексей сидел, лишённый всякой жизни в своём сердце и разуме, а ныне в нём поднималась такая сила, коия уж едва была присуща роду человеческому.

Алчностью и гордостью горели глаза Басмана, покуда он разглядывал княжеские короны, шубы да скипетры, приоткрывая мешки, обитые изнутри грубой кожей для пущей сохранности.

Мужиков Луговских загнали обратно, в тайный лаз. Ратные люди на Басманской службе принесли немало камней тяжёлых с развален монастыря, да и замуровали могилу отца Тихона.

- Пущай государь и рассудит. – довольно молвил Алексей, помогая грузить сокровища по телегам.

…

- Не вели казнить, но молвить, государь! – раздалось в коридоре.

Иоанн едва повёл головой, а руки его пуще прежнего вцепились в чётки. Стоял царь, и впрямь, как и сказывали, на коленях пред святым образом Богородицы со Спасителем на руках.

- Так молви. – тихо повелел Иоанн.

- Очнулся Фёдор Алексеич! – доложил холоп.

Царь коротко кивнул, да жестом велел идти прочь. Крестьянин, верно, смущён был, да всяко не дурил – и пошёл себе с миром подобру-поздорову. Нынче немало было дел, как братия в поместье явилась, едва хватало рук.

Иоанн глубоко вздохнул, осеняя себя крестным знамением.