《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Оттого Генрих был скорее спокоен за судьбу своего друга.

Немец рухнул на кровать и пялился в потолок, наслаждаясь тишиной вокруг, а главное – своей голове.

Хотя то спокойствие продлилось недолго – в дверь постучали, и Штаден тотчас же сел в кровати.

- Войди. – молвил Генрих, потянув шею, наклоняя её из стороны в сторону.

Дверь в покои отворилась. На пороге стоял писец при кремле. С собою на поясе принёс резной ящик из сосны, что служил одновременно и столом.

- Велели явиться, барин. – с поклоном произнёс писец.

Штаден кивнул и указал на сундук подле своей кровати.

- Оставляй всё и поди прочь. – произнёс немец.

- Я грамоте обучен, и не только здешней, Андрей Володимирович. – молвил холоп. – Латынь знаю, могу писать со слуху.

- Оставляй. И поди прочь. – повторил Генрих.

Писец поджал губы, понял по голосу немцу, сколь много лишнего успел молвить. Холоп тотчас же поклонился, оставляя ящик, где было велено. Отдав ещё сполна низких поклонов, писец удалился, затворив за собою дверь.

Генрих открыл ящик, сев подле него на сундуке. Достав берестяной лист, Штаден проверил перья, встряхнул серебряный пузырёк с чернилами. Покуда шли эти приготовления, немец уж прикидывал сказ свой.

Собравшись с мыслями, Генрих принялся писать. Порою он останавливался, точно смущаясь своему намерению. Нередко такое бывает, когда описываешь событие, в ходе которого ты сам участвовал. Временами мысль сбивалась, и Генрих вновь перечитывал уже написанное, дабы связать своё повествование.

Местами он хотел умолчать, а иной раз и прибавить своей роли в том или ином налёте на дворы Московские али Слободские, но всяко старался Генрих пересилить и тщеславие своё, и красноречие, и излагать всё истинно, верно.

Сейчас он писал о той казни, что чинили они с братией. Писал и о кабаке своём, и о порядке торговли. Писал о судьях, коие не стояли ни гроша против слова всякого опричника. Словом, писал Генрих о жизни своей в Московии.

Наконец, сущностно не было ничего добавить. На том немец и остановился. Он вытер перо о край своего чёрного одеяния, плотно закрыл чернильницу, после чего перевернул её вверх дном, дабы убедиться, что чернила не изольются.

Генрих поднялся с сундука и опустил ящик на каменный пол подле себя, положив листы поверх. Чёрные ровные строки мерно серели, иссыхали.

Немец открыл крышку сундука и извлёк оттуда свёрток из телячьей кожи. Так хранилися его записи, коие он делал ещё до того, как прибыл в Александровскую Слободу. Тут была и береста, и кожа, и конопляная бумага. Даже меж ними затесался кусок бамбукового папируса, выменянного у торговца в Великом Новгороде.

…

Ежели немец преспокойно ждал, как Фёдор вновь даст о себе знать, Алексей же тревожился много боле.