Слезы Магдалины

Вдребезги!

– Смею пгедположить, что когда-то оггомный пласт воспоминаний был заблокигован. Вегоятная пгичина – стгесс.

Аварию Влад тоже не помнит. Папа сказал, что она была, и Влад поверил. Зачем им лгать?

Действительно, зачем?

– Авагия. Или нечто дгугое, что скгыто за официальной вегсией. Нельзя убрать, не дав ничего взамен, – он часто моргает, и в уголках глаз скапливается белесая жидкость. – Пгедположим, что с вами случилась некая... непгиятность, котогая очень сильно повлияла на вас как на личность. Настолько сильно, что ваш газум, возможно, не без помощи специалистов, изменил ваше пгошлое. Заменил опасную память на безопасную. Но!

Замена памяти? Разве такое возможно? Влад прикоснулся к голове, пытаясь нащупать шрамы. Ему вдруг представилось, как он лежит в больнице, и кто-то – та самая медсестра, с ногами-столпами, которые шоркали по клетчатому полу, – вскрывает череп. Вынимает перегоревшую деталь из мозга и вставляет другую.

– Но постепенно ваше сознательное увеличивало давление на ваше бессознательное, находя аггументы пготив официальной, так сказать, вегсии. И чем дальше, тем остгее становился конфликт. С дгугой стогоны, его, несомненно, усугублял вгеменной фактог. Ничто не вечно, так сказать...

– Вспоминать. Пгосто вспоминать. Лучше всего, конечно, обгатиться к специалисту. Пгоцесс восстановления будет болезненным.

Ему легко сказать: вспоминать. Как будто Влад не хотел бы. Хотел! И пытается. И не понимает, что же такое скармливает ему его собственное «я», будто задавшееся целью его, Влада, свести с ума.

– Поговогите с вашими годителями.

– Хотя бы о вашей, как вы утвегждаете, несуществующей сестге. И если будет желание, то обгащайтесь, – он протянул черный прямоугольник. Ну надо же, мозголом, а визитки как у гробовщика. – И не спешите судить их. Не спешите судить кого бы то ни было. Повегьте, это совегшенно беспегспективное, и более того, очень вгедное занятие.

Мудрый карлик явно чего-то недоговаривал, и Влад хотел было возмутиться, но перед глазами вдруг возникла монетка, заплясала, завертелась, засверкала серебром, совсем как пескарь на удочке...

– Психичка! Психичка! – донесся ехидный голос. И комок грязи шлепнулся на голову. Ну скотина... дай только догоню.

И вспомню, как тебя зовут.

Димыч чувствовал себя цирковой лошадкой. Бесконечность круга арены, белый песок под копытами, шлепки хлыста, ленивые, потому что лошадка и так знает, что нужно бежать. Софиты. Взгляды.

Смотрят с фотографий умершие ведьмы. Крестом разложены – не нарочно вышло.

Смотрит, выжидая, Надежда.

Пялится из прошлого Маняшка, подмигивает: дескать, что ж ты, дурачок, понять не можешь? Все ведь просто. Ты мне, я тебе, и все довольны.

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник лысый тип в клетчатом пиджаке.