Слезы черной вдовы

Николай Рейнер, известный художник, чьи картины Кошкин, увы, так и не успел посмотреть, оказался намного старше своего брата и был ничуть на него не похож. Подвижный, неусидчивый Григорий Романович и сейчас не мог найти себе места и взволнованно мерил шагами гостиную; брат же его вальяжно, словно на троне, восседал в кресле по центру стены и будто возвышался над всей семьею - рост и комплекцию он имел более чем внушительные. Настоящий русский барин. А подле него, как главный советник, сидела его супруга - тихая, маленькая, незаметная, но отнюдь не застенчивая дама в черном наглухо застегнутом платье. На вопросы, заданные Девятовым ее мужу, отвечала именно она, всем видом давая понять, что не следует подобными пустяками озадачивать ее супруга. Николай Романович, судя по всему, был вполне с нею солидарен.

Кошкин в разговор не вмешивался и даже не особенно прислушивался к ответам Ольги Рейнер. Он отлично помнил про портрет очаровательной соседки художника, хранившийся в мастерской, и делал из этого некоторые выводы. Допрашивать Рейнеера о его отношениях с Раскатовой следовало отдельно от его жены - при ней он ничего полезного не скажет. Правда, на это у Кошкина сейчас не было времени.

Едва позволили приличия, он попросил разрешения поговорить с Рейнером-младшим наедине.

- Пройдемте… в кабинет, - неловко предложил тогда Григорий Романович.

И Кошкин даже не удивился, когда тот, ненавязчиво взяв под локоть сестру Раскатовой, пропустил ее вперед.

Кабинет, судя по всему, совмещал в себе и спальню младшего Рейнера, и библиотеку, и даже музыкальный салон, состоявший из гитары с пышным голубым бантом на грифе. Включал он в себя и художественную галерею - впрочем, галереей в этом доме могла именоваться любая из комнат, хоть уборная. Столько картин сразу Кошкин, пожалуй, не видел за всю свою жизнь. В основном здесь, конечно, были карельские пейзажи - леса, озера, горы, невообразимые по красоте панорамные виды. Имелось несколько натюрмортов, но, что любопытно, ни одного портрета.

Разве что огромный, метра в полтора высотой, портрет Бисмарка, сурово глядящего на Кошкина из-под кустистых бровей - но он едва ли принадлежал кисти Рейнера. Портрет висел точно напротив стола и, вероятно, видом своим вдохновлял того, кто за этим столом обычно сидел. Кошкин и сам, признаться, восхищался великим «железным» канцлером, так что не сумел удержаться и с полминуты молча вглядывался в это сухое, морщинистое, но полное достоинства лицо.

- Брат, знаете ли, весьма его уважает… - произнес Рейнер, склонив голову на бок и тоже рассматривая портрет.

Разумеется, у Кошкина и мысли не возникло, что портрет повесил сюда младший Рейнер - немыслимо, чтобы тот вообще интересовался политикой.