Творец слез

Я попыталась удержать ящерицу, но бесполезно: она грубо выхватила ее из моих ладошек.

— Нет!

Громкий хлопок пощечины, горячей, обжигающей, как укус осы.

— Помнишь, что ты мне рассказала?

В сумерках той бури глаза Аделины были единственным проблеском серого-голубого моря.

— То, что сказала тебе твоя мама, помнишь?"

"Я кивнула, и Аделина взяла меня за руку. Я чувствовала ее взгляд на своих измученных ногтях, которые искрошились о кожу ремней.

— Я знаю, как сделать так, чтобы все прошло!

Я подняла на нее воспаленные глаза, и Аделина одарила меня теплой улыбкой. А потом перецеловала кончики всех моих пальцев.

— Ну вот, — сказала она, наклоняясь надо мной, — теперь не будут болеть.

Хотя на самом деле она знала, что они никогда не переставали болеть. Мы все это знали, потому что у всех были свои порванные швы, и кровоточили они одинаково.

Аделина прижала меня к себе, и растянутые рукава ее свитера накрыли меня, как плед. На душе стало очень тепло, как если бы на меня попала последняя капля солнца в мире.

— Не забывай, что сказала мама, — прошептала Аделина, как будто воспоминание о моей маме принадлежало и ей тоже.

«Ты дух неба, — повторяла я себе, — и, как небо, не разобьешься на кусочки».

— Это ты сделала?

Я вздрогнула и застыла от ужаса.

В Склеп забежала бродячая собака, заскочила в ее кабинет и сбросила со стола бумаги. Ничто так не пугало меня, как ее сердитый вид. А она была в ярости.

— Это ты впустила собаку?

— Нет, — прошептала я тревожным голоском, — нет, клянусь!

Ее глаза сверкали от гнева. Мне стало очень страшно, я часто задышала, сердце гулко забилось.

— Нет, пожалуйста, — захныкала я, пятясь. — Нет!

Ее руки взметнулись в попытке схватить меня, и я побежала к двери, но тут она уцепилась за мою кофту и сильно ударила меня кулаком по спине. От боли у меня потемнело в глазах, и я рухнула на пол.

— Как мне надоели твои грязные проделки! — крикнула она, возвышаясь надо мной.

От боли я не могла дышать, слезы лились ручьем. Я попыталась приподняться на руках, но сразу же закружилась голова. Целы мои почки?

Я свернулась на полу калачиком и молилась только об одном — стать невидимой.

— Вот почему ты никому не нужна, — прошипела она. — Ты непослушная, подлая лгунья. Здесь самое место для таких, как ты!

Я прикусила язык и старалась сдержать слезы, потому что знала, что плач ее бесит.

День за днем она что-то ломала во мне, что-то, что вместо того чтобы расти, навсегда останется маленьким, хрупким, детским, покалеченным. Что-то отчаянное и наивное, благодаря чему я видела бы в людях только хорошее и не замечала их дурные стороны.

Неправда, что дети перестают быть детьми, когда они разочаровываются. У некоторых на глазах рушится весь мир, и они остаются детьми навсегда.