Слепая зона (СИ)

Потому что я вообще-то тут голая.

Платон оборачивается мгновенно. Вспыхиваю свечкой!

Вцепляюсь в его плечи и отскакиваю, чтобы по-прежнему оставаться за спиной.

— Эй-эй-эй, шустрый. Только попробуй на меня посмотреть!

— Глаза проверь, не красные?

— Клянись, что не обернешься, пока не разрешу. — Я впиваюсь ногтями в его кожу, и он чуть дергается, правда не отталкивает.

Крепкие у него плечи, а под одеждой-то и не видно. Спина мускулистая. Я сжимаю еще раз просто потому, что могу, и оказывается, трогать спортивное тело приятно. На этой мысли зачем-то выпаливаю:

— Я цыганка наполовину, нам такое нельзя. До свадьбы.

— Эм. Да? Окей. — Платон крутит кран, делая воду теплее.

— Не оборачивайся. Стой так. Иначе напишу на тебя заяву.

Кидаюсь к полотенцу и обматываю его вокруг груди.

Шея и плечи у Смолина красные-красные. Мое сердце ожило и колотится где-то в горле, руки дрожат, а пустота в животе такая, что туда можно Нью-Йорк спрятать со всеми его высотками. Суечусь вокруг, как наседка. Вроде уже смыли, а я все не могу успокоиться, нервничаю.

Платон медленно поворачивается. Я стискиваю зубы, собирая в кучу всю свою смелость. Мы взрослые люди, он ранен, я оказываю первую помощь.

Лицо у него тоже раскраснелось, кожа явно воспалена, но волдырей пока нет. Мокрые волосы прилипли ко лбу и кажутся совсем черными.

Так близко я Платона никогда не рассматривала. Если смотреть в упор, он вдруг кажется очень симпатичным. Совсем неидеальным, но в этом словно и соль. Кривая саркастическая улыбка растягивает его губы.

— Если брать десятибалльную шкалу, Элина, насколько я похож на Дедпула?

Прыскаю. Сердце бьется сильнее.

— А по ощущениям? — Изучаю его.

Платон улыбается шире:

— На восьмерку где-то. Все горит.

— Визуально я дала бы пять или шесть, — вру.

— Пиздец. Надо было раньше жениться.

— Тебя бы все равно бросили. Не расстраивайся, моя сестра почти всю жизнь прожила с родителями. Тоже вполне выход.

Он моргает много раз.

При тщательном рассмотрении выясняется, что у Смолина неприлично длинные ресницы. Выгоревшие, оттого и незаметные. А сейчас, мокрые, они как наращенные.

Он снова моргает, чуть приоткрывает глаза и смотрит на меня. Щурится, будто на солнце.

— Капец. Платон, красные.

Это правда.

Он как-то быстро вдруг облизывает губы, морщится и сплевывает. Берет у меня гель, выдавливает на руку, намыливает рот, подбородок. Смывает.

— Не напился, хоть? — Я пыталась сказать резко, но голос подвел и дрогнул. — В смысле, ты мог себе сосуды пожечь.

Платон смотрит в глаза, не ниже. Цепко. Требовательно. Словно от целомудренности этого взгляда зависят наши с ним жизни, и Смолин ей следует.

— Вроде вижу, — говорит.

Снова касается языком губ, теперь не морщится, но все равно сплевывает.

— Ты как так? Еще механик, называется.