След лисицы на камнях

Кобель рычал утробно, страшно, и шерсть у него на загривке стояла дыбом.

Должно быть, из-за этого рыка они не услышали, как охотник вышел из избы. Точнее, возник на крыльце: только что не было – и вот стоит, смотрит на них, и лицо его ничего не выражает, как у деревянного идола.

– Поговорим, Григорий Матвеевич?

Илюшин был уверен, что Возняк не пустит их даже на порог. Но тот, не сказав ни слова, ткнул пальцем в конуру, и пес моментально смолк.

Сам Возняк скрылся в доме, оставив открытой дверь, – видимо, это следовало расценивать как приглашение.

– Пойдем, что ли, – сказал Бабкин, похрустев шеей.

«Был бы я фотографом, снимал бы этих людей в их домах, – подумал Илюшин. – Целый проект можно замутить. «Человек и его вещи». Ему вспомнился фотограф Ильясов, который, судя по всему, затеял что-то похожее. Найти бы результат его трудов… Поиск в интернете не дал результатов. Упоминаний об Ильясове было немало, но Камышовки на его снимках Макар не нашел.

Комната Возняка на первый взгляд выглядела аскетично: стол, стул, шкаф, кровать. Ни одной легкомысленной салфетки, даже деревянный стол не покрыт скатертью. Однако, подойдя ближе, Илюшин заметил, что стул – не стул, а полноценное анатомическое кресло. На краю стола матово отсвечивал телефон. Не кнопочный, как у старух. Не ностальгическая «Нокия», как у Маркеловой. «Самсунг» – тысяч двадцать, а то и все тридцать.

Пробыв здесь две минуты, Макар готов был голову дать на отсечение, что и утюг в кладовке не китайского происхождения, а немецкий, причем с керамической подошвой, хотя, казалось бы, зачем среди осин, берез и гололеда керамическая подошва?

Не было случайных вещей в этой комнате; хозяин выбирал их основательно, точно назначал вассалов, и не жалел денег за их верную службу. Илюшина уже не удивляла норвежская модная куртка охотника.

Стены были увешаны фотографиями: застреленные кабан, медведь, куница, волк; все крупным планом, с предельной резкостью. Вместе с сидящим посреди комнаты охотником они создавали жутковатое ощущение, будто Возняк расположился в окружении портретов любимых родственников.

Илюшин покосился на медведя. Вздернув край черной губы, зверь смотрел на него остекленевшими глазами.

Нигде еще Макару не было так неуютно, как здесь. Света от лампы хватало, и потолки были в меру высоки, однако что-то давило на него, словно призраки убитых зверей, неслышно скуля, обступали его, тесня к выходу. Гнетущее впечатление производил этот дом и его огромный хозяин.

Сесть было некуда. Бабкин с Макаром стояли перед Возняком, пока тот молча сворачивал на столе самокрутку.

– Мы только что говорили с Бакшаевой, – сказал Илюшин. – По ее словами, ночью пятнадцатого августа вы с ней выкопали тело ее сестры из ямы, над которой собирались устанавливать горниста.