Сквозное. Навылет

Один взгляд, которым их что-то спаяло в этой тихой комнате, — и все! «Гибель Помпеи», твою мать! Накрыло, погребло с головой, алчностью такой, что челюсть заломило, отдавшись гулким грохотом в пылающем вдруг черепе!

И от этого… самому страшно. Потому как слишком ясно внутрь себя же и заглянул. А там… огненная бездна.

Ну привет, ад. Давно не виделись.

Хорошо, что сегодня нет поблизости той ляльки… С визгом ужаса убежала бы, однозначно, утащив подругу за собой, хоть и в охапке. Та была опытная, пообтершаяся в их кругах, и мигом бы просекла, что на свет божий из развалин этих выбрался реальный монстр. Да, всегда в глубине Шуста сидел, но крепко скованный по рукам и ногам кандалами разума. Потому что именно так наиболее эффективно его внутренний тандем работал, позволяя тараном проходить любые препятствия на пути к тем целям, которые Шуст сам себе и ставил.

А сейчас кандалы на руины здравого смысла рухнули… И он, кажется, даже слышал этот звон.

В дом… В подвал… К камину…

И, ладно, пианино на свет божий вытащит, которое пылится в какой-то комнате, куда и не заходил уже больше года со всеми рабочими запарами. Пусть это чудо его развлекается, чтоб не скучала, когда Шуст по делам из дому уезжать будет!

— Любишь огонь, девочка моя золотая, спрашиваю? — сделал шаг вперед, отложив на стол бумаги, которые изучал, когда охрана для нее двери открыла, пропустив Талу внутрь кабинета.

Очень вежливо, как он сразу на вид и поставил, чтоб и не подумал никто косо глянуть, а то знал, как иногда парни умеют смешать девчонок с грязью, считая себя выше.

Талу не позволит и смутить, голыми руками в землю закопает любого.

— Не думала никогда, но, кажется, да, — так и стоя у этого камина, невольно улыбнулась, глянув на него открыто и немного растерянно, как сама от себя такого не ожидая.

Запомнил. Будто стальная банковская ячейка, захлопнулось в голове с лязгом.

Так же, как с ее любовью к пианино и игре на том, без всякого анализа и размышлений, информация легла на подкорку, делая глубокие рытвины-зарубки. То, что невозможно вывести или забыть. Как след от пули…

Шуст любил замечать и знать мелочи обо всем… Но точно не с такой жаждой, когда чуть не набрал ее в двенадцать дня, чтоб допрос с пристрастием устроить… Обо всем, чего еще не знал, а прям до ломоты в зубах захотелось выяснить. Но, блин, и без этого же сейчас в делах по макушку, надо хоть немного все разгрести!

Только и тут провал: толком сосредоточиться на своих задачах и планах из-за этой ломоты не выходило, проклятие! И не только в черепе, в паху, казалось бы, должному уняться после ночной лихорадки, пульсацией вожделения жгло при малейшей о ней мысли!

Таки одержимость… Надо же. Не попадал так еще ни разу.