Скрытые следы

Хеннинга переполнял гнев. Чтобы хоть как-то успокоиться, он вышел из дома, прихватив с собой молот и кувалду. Ведь из окна он смотрел как раз на большой каменный блок, лежащий на пахоте.

Теперь этот каменный блок был для Хеннинга очень кстати. Он представил себе, что это немецкая оккупационная власть или же сам Гитлер, или тот, кто нес ответственность за плачевное положение Норвегии.

Он шел прямо к камню; на его ботинки налипла грязь, но он не обращал на это внимания. Несколько столетий этот камень символизировал борьбу Людей Льда против своей судьбы. И эта борьба сливалась с борьбой всего норвежского народа.

Он ударил по камню с такой силой, словно от этого зависела его жизнь. Посыпались искры и осколки камня, Хеннинг почувствовал себя богатырски сильным, потому что гнев всегда усиливает физические ресурсы человека.

На самом же деле богатырской силы в нем больше не было. Несмотря на то, что он был необычайно выносливым для своего возраста, он все же переоценил свои силы.

Что-то затрещало у него в груди. Резкая, невыносимая боль в спине, в плечах вынудила его упасть на колени.

Хеннинг, последний из тех, кто носил фамилию Линд из рода Людей Льда, не хотел сдаваться. «Нет, нет, – говорил его внутренний голос. – Я пока не хочу умирать! Я хочу увидеть, как будет подрастать Натаниель, как он будет вести свою борьбу!»

Он упал на землю. Боль была настолько сильной, что у него помутилось в глазах. Но он заметил, что кто-то бежит к нему из дома.

Подбежавший Андре склонился над ним.

– Что ты наделал, дедушка! Тебе нельзя было… Эй, Ионатан, помоги мне перенести его в дом! А ты, Ветле, берись с этой стороны! Осторожнее!

– Отец… – печально воскликнула Бенедикта. – О, Господи! Мари уже позвонила доктору, сейчас он придет… ты выздоровеешь!

Хеннинга осторожно перенесли в дом. Да, его несли по его полю, в его дом в Липовой аллее. Боль немного отступила, но он инстинктивно понимал, что его дочь Бенедикта была не права: надеяться на выздоровление было нечего.

И ему стало так грустно! Хотя в глубине души он и понимал, что слишком стар, чтобы увидеть борьбу Натаниеля за спасение их рода и всего человечества, он цеплялся за призрачную надежду. Ему хотелось дожить до этого.

И вот он сделал такую глупость! Ради того, чтобы унять свой гнев на захватчиков! Какое ребячество! Какое недомыслие!

Врач сделал ему болеутоляющий укол. Но в больницу его не отправили. «Слишком поздно, – сказал врач Бенедикте. – Пусть он доживает свои последние дни дома! К тому же речь идет не о днях, а о минутах…»

Бенедикта сидела возле отца.

Он нетерпеливо повернул к ней голову.

– Что тебе, отец? – спросила она. – Ты что-то хочешь сказать?

– Имре. Мне бы очень хотелось поговорить с Имре.