Скорби Сатаны

– Все это выглядит странно, не правда ли? – ответил он каким-то насмешливо-извиняющимся тоном. – Но может быть, вы смотрите на это с неправильной точки зрения? Многие из священнослужителей делают все возможное, чтобы разрушить религию с помощью лицемерия, сладострастия, всякого рода притворства. И когда они обращаются ко мне за помощью в этом благородном деле, я ее оказываю совершенно бесплатно!

Я засмеялся и, бросив окурок сигары в огонь, ответил:

– Довольно шуток! Я убедился, что вы любите высмеивать собственные добрые дела. Так, а это что?

Вошел Амиэль с серебряным подносом, на котором лежала адресованная мне телеграмма. Я распечатал ее и увидел, что ее прислал мой друг издатель: «С удовольствием возьмусь за книгу. Присылайте рукопись немедленно».

Я с триумфальным видом продемонстрировал депешу Риманесу.

Князь улыбнулся:

– Ну разумеется! А вы ожидали чего-то иного? Только этому человеку следовало написать иначе: не думаю, что он взял бы книгу с удовольствием, если бы ему пришлось за нее раскошелиться. Поэтому правильнее было сказать: «С удовольствием возьму деньги за публикацию книги». Ну так что вы намерены делать?

– Я сейчас же займусь этим делом, – ответил я, чувствуя, как по телу проходит дрожь удовольствия оттого, что приближается наконец время мести врагам. – Книгу надо поскорее отдать в печать, и я с радостью позабочусь лично обо всем необходимом. Что касается остальных моих планов…

Лусио прервал меня, положив свою изящную белую руку мне на плечо.

– Предоставьте их мне! – попросил он. – И будьте уверены, что очень скоро вы окажетесь выше всех, подобно медведю, который успешно добрался до лепешки на вершине смазанного жиром шеста, – зрелище на зависть людям и на удивление ангелам!

VII

Следующие три недели пролетели как вихрь, и когда они закончились, я сам себя едва узнавал в ленивом, апатичном, экстравагантном моднике, которым столь внезапно сделался. Иногда, в случайные и одинокие минуты, прошлое возвращалось ко мне, как в калейдоскопе, вспышкой нежеланного воспоминания, и тогда я видел себя измученным, голодным, плохо одетым, склонившимся над письменным столом в своей унылой квартире. Я казался себе несчастным, но при этом находившим отраду в тех мыслях, которые помогали мне создавать красоту из нищеты и любовь из одиночества. Эта творческая способность теперь уснула во мне: я мало делал и мало думал. Но у меня оставалась уверенность, что умственная апатия была чем-то преходящим, желанным отдыхом разума, на который я имел заслуженное право после всех страданий, вызванных бедностью и разочарованием в людях.