Скажи, что простишь (СИ)

Сжимает бедра так, что завтра выступят синяки, но мне нравится. Я дурею, стону. Вою. Мне мало. Я хочу еще и еще. Чтобы не останавливался, чтобы вытрахал так, чтобы потом неделю ноги свети нельзя было, чтобы в мозгах ничего кроме ветра и кайфовой истомы не осталось.

Там и так уже нет ничего и никого кроме него. Давно уже нет.

Тело, истосковавшееся по бешеному сексу, еще дважды успевает словить кайф, прежде чем Малов сам достигает предела. За секунду до того, как кончить, он успевает выйти из меня и, содрогаясь всем телом, изливается мне на живот.

Я как пьяная, смотрю на мужскую руку, сжимающую пульсирующий член, и думаю о том, что ничего охренительнее этого быть просто не может.

Опустив голову, Егор шумно выдыхает. Потом берет и пальцем размазывает свое семя по моей коже. Судя по всему, ставит подпись.

Хам беспардонный. Но у меня от него, как и прежде кругом идет голова. Однако на смену эйфории постепенно накатывает горечь.

С ним только трахаться можно, все остальное мимо. На хрен такой мужик нужен?

А сердце болит, ноет. Потому что нужен."

"Только он не в состоянии дать мни ни любви, ни верности, ни чувства защищенности. Катастрофа, а не мужик. Почему именно он? Зачем он мне?

***

Получив желаемое, гаденыш звонко хлопает мне по заднице и откатывается в сторону.

Тело разморённое, довольное, но в душе все сильнее скребут кошки. Все сильнее хочется отвесить подзатыльник самой себе и орать: что же ты дура озабоченная наделала?

Он теперь что про меня будет думать? Что может во так, в любой момент завалиться в гости, и если нет под рукой более интересной кандидатки для удовлетворения похоти, по-быстрому спустить напряжение с бывшей женой? Потому что все равно на большее она не годится.

Прикрываю лицо ладонями и лежу, как труп, в то время как Егор одевается. Натягивает джинсы и, гремя не застёгнутой пряжкой от ремня, уходит на кухню.

Слышу, как достает кружку и наливает себе воды, но не могу пошевелиться.

Дура… Какая же я дура…

Превозмогая желание забиться под шкаф и пересидеть там сложные времена, я заставляю себя сесть. Оглядываюсь в поисках трусов. Они валяются в стороне, небрежно скомканные чужими лапами.

Подбираю их, стряхиваю, расправляя, и ухожу в душ.

Чужое семя на животе уже подсохло и стягивает кожу. Я смываю его, отчаянно натирая себя мочалкой. Больше геля для душа! Больше пены! Хлорки! Чего угодно! Лишь бы смыть с себя запаха Малова и воспоминания о его прикосновениях.

Однако память против и ни в какую не хочет расставаться с этим кошмаром. Щеки калит, в груди полыхает от одной мысли о том, что сейчас было.

— Идиотка, — шиплю, продолжая с остервенением тереть себя мочалкой. Готова кожу всю соскоблить, лишь бы стало легче.