Скалка

Но как, если он оплел меня своими руками так, что я вдруг оказалась сейчас прижатой спиной к его груди? Может, локтем врезать? Пусть ему тоже больно будет!

— Пустите! Мне правда надо идти. Уже темно, а у меня завтра пары, готовиться надо.

Но Ярослав словно не слышит меня, уткнулся носом в мою шею, и я чувствую его горячее дыхание у себя на коже.

— Не пущу, пока ты не успокоишься. Не хочу, чтобы из-за меня ты наделала глупостей.

— Все глупости, что можно было сделать, я уже сделала сегодня.

Только глухой не услышит обиды в моем голосе, а он лишь смеется.

— Ладно, поговорим завтра, а теперь пойдем, я тебя провожу, раз ты стесняешься моей машины.

Вы в своем уме, Ярослав Денисович?!

— Никуда я с вами не пойду! Да я потом сплетен не оберусь! Меня достали уже намеками…

Но он не слушает меня, снимает блокировку с двери и вылезает из машины. Быстрее меня. Шансов сбежать практически нет. И я покорно плетусь рядом. Это, наверное, самое странное возвращение в общагу. Хорошо, что темно и холодно: у входа никто не толпится, даже курильщиков нет. Может, пронесет?

Взбегаю по ступенькам, заставляя себя не оглядываться на него, хотя очень хочется.

— Спокойной ночи, Тамара! — доносится мне вдогонку, когда большая тяжелая дверь нашей общаги уже закрывается за мной.

Поднимаюсь на наш пятый этаж, игнорируя жужжание мобильного в сумке. Спасибо Дятловой, что не позвонила полчаса назад… Я слышу Колькин голос на кухне. Рановато для него. Обычно Козлов приходит к нам позднее, на ужин. Точно, ужин…

— …Так что пока никак. Ты извини, Ленок. Если что узнаю, сразу скажу. Но пока никто не колется. Да вряд ли там что-то может быть… Я бы знал.

— Да она ночь тут не ночевала! — Дятлова, видать, так и не отошла от сегодняшней сцены у универа. — Коль, выясни все!

— А сама?

По тону парня я слышу, как он обижен. Пытаюсь проскользнуть мимо открытой двери кухни в нашу комнату и, конечно, тут же слышу Дятлову:

— Скалка!

— Лен, я устала! Потом!"

"Бросаю эти слова куда-то в пространство, я даже не уверена, что меня услышали. Да и пусть. Не хочу никого видеть и слышать. И телефон почему-то продолжает жужжать. Я ведь здесь уже, и Ленка меня видела. А мама обычно позднее звонит.

В комнате на кровати сидит Иваненко, делает себе маникюр. На меня внимания не обращает. Ну и славно. Ловлю себя на мысли, что никому, совершенно никому не могу пожаловаться на Холодова. Раньше все рассказывала Дятловой, почти все — Иваненко. Ну и почти-почти все — маме.

А так хочется! И некому! Закрываю глаза, и у меня все замирает от того, что вижу перед собой: как он меня целует, как касается нежно лица, как зарывается в волосы. Почему-то обидные слова кажутся какими-то далекими и нереальными. Наверное, я совсем не умею долго злиться на него.