Белая сирень

Он отключил телефон, зачем-то порылся в бардачке, опустил зеркало до уровня глаз, и тут же закрыл его обратно. Посидел, откинувшись на кожаный подголовник, выравнивая дыхание. Маленький мальчик перед экзаменом. Ученик, получивший низший бал. Мамин сын, готовый получить за это наказание. Она обязательно накажет его за двойку, которую сама же ему и поставит.

Герман взглянул на циферблат серебристых «Омега» и с нежностью провёл по стеклу. Снял пиджак и бросил его на соседнее сидение. Сверху аккуратно положил часы. Пора.

Вдоль дорожки до самого входа в дом нежно голубела тонкая нить светодиодной ленты. За территорией бесшумно следили встроенные видеокамеры. Герман выписал их у одной немецкой фирмы, специализирующейся на подобных девайсах. Всё продумано до мелочей. Дай волю Макарову, и это уютное место сразу бы превратилось в обычный третьесортный бордель. Он до сих пор подшучивал над Германом и его финансовыми тратами, которые приходилось вкладывать в безопасность. При этом сам Степан частенько оставался в доме один, напиваясь и отсыпаясь, чувствуя себя максимально защищённым. Макаров редко привозил с собой девиц. Необходимости в этом просто не было. Он предпочитал получать желаемое от жриц любви в специально отведённом для этого месте. Они были для него лишь товаром, сырьём, побочным бизнесом, которым он негласно управлял несколько лет по всей области.

Единственная, кто жила в доме несколько месяцев, была Ника. Где Макаров её отрыл, Герман не знал, и даже тогда, когда всё произошло, не спрашивал. Какая разница, если она сама приняла правила игры и в итоге сама же отказалась от них? После исчезновения Ники Степан злился, досаждал Германа вопросами, намёками и подозрениями. Так продолжалось какое-то время, потом он отстал. Это было по-дружески. Может же быть между двумя мужчинами лёгкая недоговорённость? Макаров был грубым неотёсанным мужланом, но даже он заметил, как эти разговоры разделяют их. А это было неправильно. Через месяц Степан, не поставив Германа в известность, опубликовал фотографию Ники в местной газете, но официального дела не завёл. Её паспорт так и остался у него. Герман в недоумении разглядывал чёрно-белое фото и словно не узнавал. Вчитывался в фамилию и имя, но не испытывал при этом никаких чувств, кроме досады. Он постепенно стирал из памяти её образ. Но каждый раз, с математической точностью, он всплывал на повороте к дому, и к этому никак не получалось привыкнуть. Герман злился, ведь внутри осталось ещё лёгкое сожаление и раздражение от того, что до сих пор ему не удавалось получить равноценную замену.

За массивной дверью Герман ослабил галстук. Под потолком зажегся приглушённый свет. Ничего лишнего: ни плебейских ковров, ни вазочек, ни пошлых постеров на стенах.