Сильный духом, холодный сердцем

— Не единожды Вам говорил: «Приходите, когда заходите, оставайтесь у нас, если нужно»…

— Я и приходила, и видела, как ты стараешься. Постельное белье ее любимого цвета, еда, которую она обожала, и даже музыка. Ее цветы на подоконнике до сих пор растут. Ты за этим тщательно следил, и я знаю, что это все ты делал, потому что для нее это было важно. Но ты изменился. Я уже говорила.

— Анна Михайловна, — хриплю не своим голосом, понимая, что здесь что-то не так.

— Мы все изменились, Олежка, и даже Вика, возможно, сейчас была бы совсем другим человеком. Нельзя жить прошлым, воспоминаниями. Пора признать, что мы все забуксовали.

— Анна Михайловна, дурацкий разговор у нас какой-то получается.

Я хмурюсь, не понимая, что происходит. Палка ломается в моих руках, отбрасываю ее в сторону. Молчу, а Анна Михайловна добавляет:

Качаю головой, только этого разговора мне и не хватало для полного счастья. Именно сейчас, когда все так неопределенно и запутано.

— Когда две недели назад я пришла к вам, тебя не было дома. Ты, наверное, не заметил, но я стала ходить к вам чаще. Но каждый раз тебя не было дома, я ни в чем тебя не обвиняю, ради бога, ты живой человек, здоровый, полноценный мужчина, но, когда наконец ты пришел, я увидела, как ты улыбаешься. Тысячу лет я не видела этого явления, Олежка. Любовь Викторовна сказала, что ты потерял работу, а ты улыбался. А ведь работа для тебя всегда была чуть ли не самым главным в жизни. Но ты сиял, заглядывая в холодильник, наливая себя чай, засыпая туда привычную ложку сахара.

— Вика здесь проведет около месяца, — пытаюсь сменить тему разговора, но теща не обращает на меня внимания.

— Я к чему клоню, Олег, я всегда гордилась тем, что ты у меня очень честный мальчик.

Теперь громко вздыхаю я.

— Про Лизу мне рассказала Любовь Викторовна.

— Лиза здесь не причем, это другое. И я не понимаю, почему в такой день, когда мы наконец-то сдвинулись с мертвой точки, мы это обсуждаем!

— А мне очень неловко от того, что ты изменился настолько, — смеется и обнимает меня, по-матерински прижимаясь щекой к плечу, — что научился врать сам себе.

— Бред какой-то, — встаю, поправляя ремень на поясе.

— Именно потому, что ты так сильно любил мою Вику, я хочу, чтобы ты продолжил жить.

— Нет, Кириллов, ты мечешься между чувством долга и тягой к другой женщине.

— Вы ничего не знаете…

— Тобой движет чувство долга! — повышает она голос. — Я не спорю, что ты любишь Викулю, как родного человека, но чувства к ней, как к женщине, ты давно растерял и это нормально! Жизнь она постоянно меняется. Все эволюционирует. Посмотри вокруг, Кириллов, через год-два тебе детей захочется. И что дальше? Мы оба знаем, что Вика полностью не восстановится, — из ее глаз начинают струиться слезы.