Сибирская амазонка

— Ловко ты! — произнес с изумлением Шаньшин и приказал есаулу:

— Саблю Алексею Дмитричу!

Выхватив из ножен острую, как бритва, саблю, Алексей разогнал коня и начал со свистом рубить налево и направо расставленные по плацу длинные хворостины. Гаврила перекинул ему пику, и он опять же с лихим посвистом принялся пронзать ею соломенные чучела. После на полном скаку достал с земли папаху, подбросил ее, поймал на пику и все вместе вернул Гавриле. Затем снял чекмень и, оставшись в нижней рубахе, снова разогнал лошадь. К сожалению, она была ниже ростом, чем дедовы дончаки, и ноги у него оказались длинноваты для джигитовки, но все же он показал, на что способен, вызвав громкоголосое «ура!» казаков.

Держась руками за переднюю луку седла, он спрыгнул налево, сильным ударом ног оттолкнулся от земли и, как мячик, перелетел на другую сторону, а потом стал быстро и проворно мелькать над лошадью — туда-сюда, туда-сюда. Следом вскочил на седло ногами и наконец повис сбоку, сначала сжавшись в комок и напоследок вытянув ноги параллельно земле.

Казаки и зрители, как одержимые, кричали до хрипоты, до боли хлопали в ладоши, подбрасывали вверх папахи и, надев их на пики, крутили в воздухе. Ребятня, заложив пальцы в рот, свистела так, что звенело в ушах, а атаман, схватившись за голову, хохотал как бешеный.

— Кто ж тебя так лихо джигитовать научил?

— Да пастухи все калмыки, а коней у нас объезжали черкесы Я ж возле них целыми днями крутился. Долго упрашивал! Исабек, старший у них, с трудом согласился, но вначале тайком.

Деду вскоре донесли. Он мне пару плетей врезал за самоуправство, но после того позволил Исабеку учить меня в открытую.

Иван подошел к ним, похлопал лошадь по мокрому крупу и, не глядя Алексею в глаза, попросил:

— Никита Матвеич, а вели-ка мне тоже подать коня.

— Иван Лександрыч, — уставился на него атаман в изумлении, — ты что ж, тоже из казаков?

— Нет, я из полиции, — пробурчал Иван, — но до десяти лет в подпасках отирался, задницу без седла порой до коросты разбивал. Потому она у меня и дубленая!

— Хворост, что ль, тоже рубить будешь? Или джигитовать? — продолжал допытываться Шаньшин.

— Ни хворост, ни джигитовать, — Иван вскочил в седло гнедого жеребца, которого к нему подвели два казака. — Пусть подбрасывают вверх мониста, когда я крикну.

Выхватив револьвер, он на полном скаку всадил семь пуль из семи в подброшенные вверх мониста и с самым довольным видом вернулся на прежнее место. Спрыгнув с лошади, картинно оперся о седло рукой и с торжеством в голосе произнес:

— Ну что, видал-миндал? Попробуй кто из твоих, Никита, так пострелять!

Атаман лишь покачал головой и развел руками:

— Из винтовочки тяжеловато попасть, а револьверты нам не положены.

— То-то и оно! — Иван подмигнул Алексею.