В Объятиях Соблазна (СИ)

Обычно ведь наоборот — это она меня по утрам будит…

— Вставай скорее, одевайся! — скороговоркой выпалила я, стаскивая служанку с постели. — Нельзя терять ни минуты! Мы должны забаррикадироваться в комнате!

— Забаррикадироваться? Зачем? От кого? — окончательно обалдела бедняжка, послушно, но неуклюже натягивая предложенное платье.

Торопливо, в двух словах я объяснила ей суть затеянной Марко гнусной «забавы», пока лихорадочно соображала, чем можно укрепить дверь. Тяжелый комод? Кровать? Придвинуть или просто нагромоздить перед входом?

— Матерь Божья, спаси и сохрани! — охнула Ханна, всплеснув руками и побледнев до синевы. Страх в ее глазах отразил мой собственный, клокочущий внутри ужас.

Грохот, вопли и топот множества ног приблизились вплотную — судя по всему, «охотники» уже рыскали по нашему коридору, вламываясь во все подряд двери. Времени на сооружение по-настоящему прочной баррикады уже не оставалось.

— Так, послушай меня внимательно! — зашептала я на ухо Ханне, крепко стиснув ее плечи. — Сейчас мы погасим все светильники, чтобы снаружи казалось, будто комната пуста. А потом спрячемся в гардеробной, в самой глубине, за плащами и юбками. И будем сидеть тихо-тихо, пока этот кошмар не кончится. Ты меня поняла?

Ханна часто-часто закивала, всхлипывая и затыкая рот кулаком, чтобы не разрыдаться в голос. Глаза ее лихорадочно блестели, но я видела — она не подведет, выдержит испытание.

Я бросилась гасить свечи и плотно задергивать шторы, погружая комнату во мрак. Сердце бешено колотилось, готовое вот-вот выскочить из груди. За дверью кто-то грубо ругался, сыпал отборными проклятиями вперемешку с неприличными шуточками. Судя по звону стекла и скрежету металла, «герои-любовники» крушили и переворачивали все на своем пути.

Что, если Марко выдаст им, где искать меня? Вряд ли запертая дверь надолго их удержит. А от мысли, что будет, если эти пьяные скоты прорвутся в спальню, к горлу подкатывала тошнота… Мне оставалось лишь молиться, чтобы Господь уберег нас с Ханной от поругания.

Схватив служанку за руку, я увлекла ее в смежную гардеробную. Мы протиснулись в самый дальний угол, съежились там на полу среди ворохов шуршащих тканей. Платья и накидки немного приглушали звуки «охоты», дарили слабое подобие защиты.

В кромешной тьме мы сидели, сжавшись в комочек и судорожно вцепившись друг в друга. Губы беззвучно шептали слова давно забытых детских молитв. Каждый шорох снаружи, каждый громкий хохот или вскрик заставлял нас вздрагивать и сжиматься еще сильнее. Только бы продержаться до рассвета, не выдать себя ни единым звуком…

Впервые в жизни я по-настоящему уразумела весь ужас и беспомощность положения женщин.