Измена. Мой непрощённый (СИ)

Лишь только у самого края

Стоять,

Под расстрельным огнём,

Предчувствуя бурю в крови.

Погубит

Горячее сердце

Жажда любви», — в этом четверостишии недоставало лишь имени «Настя».

— Поклянись, что никогда не обидишь её, — попросил меня Лежа.

Я офигел! Поклянись?

— А с чего бы мне клясться? Ты ей брат, или кто?

Он стиснул зубы:

— Поклянись.

— Ну, клянусь, — бросил я, лишь бы отстал.

— Не так, а серьёзно! — рявкнул Олежка. Мы были уже чуть пьяны. От ящика пива осталось всего одна треть.

— Чё, на крови? — усмехнулся в ответ.

Мы с ним были не кровные братья. Разные в принципе. И внешне и внутренне. Но в этот момент он схватил меня за руку, и прошептал, будто речь шла о жизни и смерти:

— Поклянись.

Я психанул. Достал из кармана свой нож, расчехлил. И на глазах у Олежки сделал надрез на руке.

— Вот! — я вручил ему лезвие, — Теперь твоя очередь.

Он нахмурился, глядя, как кровь выступает из ранки. А затем без раздумий, поранил себя. Я прижал наши руки друг к другу. Кровь закапала вниз, и смешалась в единое целое.

— Теперь мы кровные братья, — пояснил я Олегу.

Лицо его было суровым. Будто сей ритуал наделил его силой.

— Теперь ты сможешь зарезать меня, если я нарушу данную клятву, — сказал я осмысленно. И понял, что нож до сих пор у него.

Олег, вдохновлённый содеянным, до сих пор источал первобытный азарт. Очевидно, уже примерял на себя роль справедливого мстителя.

— Клянусь в вечной дружбе, — произнёс вдохновенно.

Я повторил вслед за ним.

— Клянусь в том, что никогда не предам нашу дружбу, — добавил Олег.

— А я клянусь в том, что никогда не предам Настю, — сказал от себя.

Лежа кивнул, усмехнулся. И сунул мне нож, где на лезвии виделась кровь.

— Гляди, а то ответить придётся, — сказал, зажимая порез.

Я взглянул на свой, вытер кровь рукавом.

— Я и сам себе брюхо вспорю, если когда-нибудь сделаю ей больно.

«Любовь и дружба», — думал я. Вот самое ценное в жизни. Потом появился Давид. И я осознал, что самое ценное — дети. Частица тебя самого. То, что останется здесь, на земле, когда твои кости истлеют.

Но вслед за детьми потянулась другая потребность. В деньгах! Я понял, что счастье немыслимо в бедности. «С милым рай в шалаше», — это бред. Ведь шалаш протекает. Ты хочешь его укрепить и украсить. Чтобы сказать себе: «Я это сам». Но, вправду ли сам?

Кем бы я был без неё? Рядовым инженером. Просидел бы всю жизнь взаперти? Ведь это Настя толкала меня на свершения. Это ради неё я вставал по утрам, одевался, топил на работу. И там, в этих стенах, старался, как мог…

Я задираю рукав пуловера. И демонстрирую шрам. Олежа смеётся и делает то же. Его шрам поменьше, и я упрекаю:

— Я знал, что ты крови боишься!

— И ничего не боюсь, — возражает Олежка.

Я щурюсь, тянусь за ключами. Ножик на них раскладной. Туристический.