Отказ не принимается (СИ)

Не понимают, что растерянный взрослый ничем не отличается от них.

Как назло, вспоминаю, как орал и ругался Воронцов, когда Тиль наелась глицина. Сейчас мне его поведение намного понятнее.

Застыв в дверях, смотрю, как Виктор укладывается на диванчике между кроваток. Он ему коротковат, и ступни свисают за краем. Дети уже облепили его и подсовывают книжку. Тиль трет глаза, а перевозбудившийся Тимка елозит. Сам Воронцов, постоянно крутя шеей, ищет место в книжке, где мы с детьми остановились.

– Иди спать, горемыка, – гонит меня Екатерина, несущая стопку свежих полотенец в спальню Виктора.

– У него шея болит, может, Тимка сорвал, когда падал… – шепчу я, чтобы не привлекать к себе внимания. Воронцов уже раза три отправлял меня спать, сейчас точно выставит.

– Нет, нанервничался. Как-то жаловался, что когда психует, мышцы каменеют.

То есть он вот правда не такой спокойный, как кажется? Просто в руках себя держит?

Вздохнув, все-таки заставляю себя пойти спать.

Воронцов умеет укладывать детей. Эстель говорила, что он в этом хорош. Мол, так скучно читать сказки, как он никто не умеет.

Я тогда удивилась и спросила. Что ж за сказки Виктор читал, что ей было так скучно.

Тиль закатила глаза: «Фыфнасный отчет»."

"Вообще, наверно, надежный способ. Надо взять на вооружение.

Приняв таблетку от головной боли, я закукливаюсь на широкой постели. И как никогда прежде мне не хватает теплого маленького тельца под боком.

Но может и к лучшему, что Тим со мной больше не спит, потому что ночью меня одолевают кошмары.

Глава 23

Раз за разом в моей голове прокручиваются одни и те же кадры.

Черно-белые.

Беззвучные.

Выдуманные моим воспаленным воображением.

Я никогда не была их свидетелем, и знаю, что произошло, только с чужих слов.

Раз за разом.

Маша, перевалившись через перила, падает вниз.

Снова и снова.

Закольцованная замедленная съемка.

Пару раз я вырываюсь из этих кошмаров, но они затягивают меня назад.

И снова падение, каким я представила его себе, когда потухшая мама вернулась и рассказала, что сестры с нами больше нет.

У Маши была тяжелая послеродовая депрессия.

Но мы ничего не замечали, списывая все на недосып и нервы из-за присмотра за родившимся слабеньким Тимошкой. Машка не доносила его месяц, и, как оказалась, и в этом она тоже обвиняла себя.

Мы спохватились поздно, когда произошел страшный срыв.

Я никогда в жизни не сталкивалась с подобным.

– Я кошмарна! Омерзительна! Я не заслуживаю быть матерью! – кричала она, захлебываясь слезами. – Только отвратительная женщина ничего не испытывает к своему ребенку кроме раздражения! Какая я мать? Все, чего я хочу, чтобы он замолчал, и сбежать подальше!

Это было громом среди ясного неба.

Оказывается, больше года Маша жила в аду, сжираемая страхами и чудовищным чувством вины.