Яма (СИ)

Посеревшее лицо отца разошлось перед глазами пятном. Слух заполнили горькие рыдания матери. Они, словно заложники его паскудной жизни, разделили вместе с ним эти страшные события.

— Ужасная трагедия, сынок, но ты не виноват, — хватаясь за одубевшие плечи Сергея, мать пыталась как-то его обнять. — Не виноват, слышишь? В Игоре Валерьевиче горе говорит. Все пройдет! Пройдет, Сережи… Обязательно. Все наладится. Вот увидишь, мы справимся…

А у Градского и без вины перед близкими внутри все разорвало. Внешне-то, каким- то паскудным образом, физически невредимый остался. А внутри… Ощущение, будто спокойно вышел из окна и вдруг разбился.

Вырвало из нутра все. Нечего было искать, лечить и залечивать.

Только закапывать.

Закапывать.

— Я, конечно, все улажу, — потерянным шепотом заверил его отец. Затем посмотрел с застывшим в глазах ужасом и на эмоциях проорал: — Только как ты, бл*дь, жить с этим собираешься?

""Жить…""

""А на хрена?""

Это все, что Градский хотел бы сам спросить. Только силы для этого не сразу нашлись. Молчал, будто возможность говорить утратил наряду с эмоциональным покоем.

Отец, конечно, уже на следующий день пришел в себя. Обнял Сергея. Без матов и заслуженных упреков завел ту же песню, что и мама, мол, все пройдет и наладится.

— Это жизнь, сын. Всякое случается. Просто не будет, обманывать не стану. Но ты должен выстоять.

— Зачем? — флегматично поинтересовался Серега.

— Ради меня, матери, сестры, себя, в конце концов! Ты, конечно, на самое дно… Но сдаваться там нельзя, слышишь, сына? Зубами за воздух цепляйся, а поднимайся.

— Не хочу я, пап. Понимаешь, нет желания!"

"— А вот так нельзя! Слушай… Меня слушай, сына, — волнение сломило голос Николая Ивановича, но, переведя дыхание, он снова взял себя в руки. — Даже не вздумай расклеиваться. У тебя вся жизнь впереди. Завтра, вон, защита диплома…

— Да какая защита, бать? Думаешь, что говоришь? Не пойду я никуда.

— Что значит, не пойду? Нельзя. Слышишь меня, Серега? Слышишь? Сына… Сынок…

Впихнул в себя еще и образ убитого переживаниями из-за него, мудака, отца. Раньше без эмоций на все смотрел. Сейчас же прошило лезвием по всем органам. Раздробило на мелкие кусочки.

Даже ненавистная фашистка Зинаида Викторовна несколько раз заходила в комнату, пока он сидел, будто неживой, уставившись в одну точку.

— Что же ты, царевич? Опять всю еду оставил. Негоже так. Ой, нехорошо… Съел бы хоть отбивную. Любишь же…

Эти люди… Как Сергею их еще назвать? Эти люди своим несчастьем лишь подкидывали жару в то котлище, где он горел.

Избегая их побитых мин и раненых станов, бесцельно шлялся по городу. Из одного низкосортного заведения в еще более мерзкую дыру. На Привозе ввязался в драку с уличной гопотой.