Яма (СИ)

Вырванный из оцепенения, Градский поджал губы и резко втянул носом воздух, словно лишь за миг до этого внезапно ощутил нехватку кислорода.

— Кузя, зачем ты натрещала моим, что я на гонках?"

"С лица Ники сошли все краски. Растерялась, даже не сразу нашлась с ответом. Нет, она, естественно, осознавала, что информация о звонке просочится к Сергею. Полночи терзалась переживаниями, что он рассердится. Но в университете Градский, издали завидев ее, приветливо, даже с какой-то очумелой радостью, улыбнулся. И дальше держался, как обычно. Никаких обид и претензий не предъявлял, вот Доминика и решила, что ему нет дела до подобных ""номеров"" с ее стороны, как, впрочем, и до миллиона других вещей в этой бренной жизни. Он-то со своей орбиты ""независимости"" все оценивал чуть по-другому.

Нику задело, что Град, словно утратив к ней интерес, отвел в сторону взгляд, прежде чем она, наконец, собралась с силами, чтобы уточнить:

— Ты злишься?

Нет, он не испытывал злости. Лишь пытался понять: нахр*на она это сделала? Хотелось, чтобы на его конкретный вопрос Кузя дала четкий ответ. Заметив, как вместо этого она ударилась в переживания, понял, что разговор быстрым и простым не получится. Пришлось даже себе напомнить, что Ника — не стабильная константа, а живой человек, который руководствуется чувствами, а не преследует цель определенной дискретной величины. Именно поэтому с надеждой на простой и логичный ответ пришлось распрощаться.

— Не злюсь, Кузя. Просто не ожидал подобного, — пояснил терпеливо, рассчитывая, что его собственная выдержка и ее успокоит.

Только это же Плюшка… Остапа уже понесло.

— Так говоришь, словно разочарован во мне… — потеряно выдавила она.

— Нет, — все, что у него получилось выдать, подавляя на ходу эмоции.

В груди нестерпимо заломило, когда в поле его восприятия, вопреки всем блокам, прорвалось разорванное дыхание Кузи и быстрый дрожащий шепот:

— Се-режа, ты хоть представляешь, как я переживала? Когда ты настрочил, типа: не приеду, гоняю с Карпом… Это же какое-то безумие! Это самоубийство, Сережа! Я места себе не находила весь вечер. И… да, не придумала ничего лучше, чем позвонить Валентине Алексеевна. Каюсь, — последнее выдохнула сокрушенно, резко обрывая свой пылкий и сумбурный монолог.

Градский говорил себе подойти к Плюшке, обнять ее и успокоить.

Он не должен был идти на поводу у своих глубинных страхов. Не имел права копаться внутри Кузи, перекладывать ответственность за все решения и поступки только на нее. Так, мать вашу, поступали трусы, а он — не трус. Хоть он теперь себя и не знал досконально, такого уж точно не могло быть!

Разум рассекла невесть откуда взявшаяся мысль: свою женщину расстраивать нельзя.