Яма (СИ)

И вот-вот бы расплакалась, да быстро пролепетав отмазку, мол, надо проследить за ужином, удалилась из комнаты.

Бесцельно слонялся остаток вечера. Закреплял перемирие с Буффало, рискуя перекормить животное, дважды подсыпал ей корм. Перекладывал с места на место предметы и вещи. Перебрал и выбросил ненужное барахло из ящиков стола, там не убирался больше года. Начинал смотреть то один, то второй фильм — ничего не шло. Еще и песня дурацкая привязалась, как олень, ходил по комнате и напевал: ""Зачем мне теперь заря? Звезды падают в моря, и, срывая якоря, прочь летит душа моя[1]…"" В его кругах подобное зазорно даже слушать. Хотя в каких кругах- то? Он же все-таки не крестный отец, как любил говаривать Николай Иванович.

Распустившись, в двенадцатом часу ночи врубил этот ""зашквар"" на всю мощность. Отец явился минуты три спустя, на предфинальных голосистых аккордах. Тяжело дыша, впопыхах завязывал халат. Глаза по пять копеек были, а в них один вопрос стоял: ""Совсем е*анулся?""

Озвучил предсказуемо чуть поласковее:

— Ты что-то принимал?

Серега, не в силах сдержать душевного подъема, захохотал.

— Всего одну дозу: счастье, внутривенно.

Отец окончательно растерялся. Связь с космосом утратил и дар речи с ним попутно. Потом все-таки промотался. Пояс потуже стянул. Прокашлялся.

А Серега на кураже еще давай издеваться. Когда мелодия начала стихать, раскинул в стороны перекачанные, по мнению отца, руки и давай транслировать припев вместо Киркорова. С его-то грубоватым тембром голоса выходило впечатляюще.

— Ну? — выдернул отца из очередного ступора. — Красиво же! Слова какие!

— Красиво, — тихо согласился тот. — Но вид, прости, у тебя лихой и придурковатый. В голове, случаем, ничего не перегорело?

— У меня? Не перегорело, бать, не волнуйся, — и снова нараспев, уже из другой песни: — Не перегорит, я обещаю, сердце е тысячу свечей[2].

— Браво! — похвалила подоспевшая за отцом мать.

— Худрук в детском саду заявила, что у Сереженьки слуха нет и ритмомелодический строй речи тяжелый. А теперь — поглядите! У Сережи все получается! Пам, пам, пам, пам… Сережа — молодец! — последним спародировал известный многим юмористический номер[3].

— Ну, ты как вспомнишь, бать! Это когда было? Я вырос, папа. Вырос! — с той же шальной радостью проинформировал, словно Николай Иванович пятнадцать лет из его жизни упустил.

Распихивая родителей, в комнату протиснулась бабушка Сергея, Стефания Митрофановна.

— Что здесь происходит? — улыбнулась внуку. — Почему я не приглашена на твою тусовку? Междусобойчик тут устроили? Выбор музыки — отвал башки!

— Мама, что за выражения? — пропыхтел раскрасневшийся Николай Иванович. — Хоть ты веди себя прилично.

Бабуля, конечно, имела его в виду.

— Прилично я себя семьдесят лет вела, Коля.