Яков. Воспоминания (СИ)

Лучше бы кофе, да где ж его взять?

Отец Артемий с пониманием отнесся к необходимости подождать немного, пока я умоюсь и приведу себя в порядок. И от чая не отказался. Так что беседовали мы весьма миролюбиво, хоть он и являлся нынче первым подозреваемым.

— Почему же Вы скрыли от меня свое университетское прошлое? — спросил я его.

— Помилуйте, — ответил монах, — Вы пришли ко мне совсем с другими вопросами.

— Нет, я упоминал о Формуле Мироздания, — возразил я ему, — но Вы промолчали.

— А зачем мне было влезать? — спросил отец Артемий. — Я хочу забыть этот грех и не хочу, чтобы о нем знали в обители.

Грех, вот как? Однако такой взгляд мне в голову не приходил. Что если монах посчитал Анненкова, увеченного Формулой, грешником, заслуживающим немедленной смерти, и, узнав о его приезде, воспользовался случаем и убил? А затем и Обручева, по той же причине? И Анну Викторовну он вполне мог хотеть убить, просто потому, что она может беседовать с мертвыми. Я давно знал о весьма неоднозначном отношении людей к ее дару. Для монаха медиум, вполне возможно, просто-таки исчадье ада.

— Скажите, а где Вы были третьего дня ночью, — спросил я его.

— Так в монастыре, — удивился он, — где ж мне быть?

— Кто может подтвердить?

— Да почти все, — ответил монах. — Служба у нас была, Всенощная.

Алиби? Ну, это еще проверить нужно.

— Скажите, — продолжил я расспросы, — а господин Обручев приходил к Вам за снадобьем?

— Нет, — покачал головой отец Артемий, — Ни Обручев, ни Анненков, никто ко мне не приходил из прежних знакомцев.

— И Вы не знали, что они в городе? — спросил я, не слишком скрывая свое недоверие к его словам.

— Нет, — твердо ответил келарь, — я давно ни с кем из них связи не поддерживаю.

— Куликова сюда давайте, — велел я Коробейникову.

Без очной ставки нам тут не обойтись. Надеюсь, сведя вместе этих двоих, я смогу что-то прояснить.

— Да, мы были студентами профессора, — подтвердил доцент Куликов, с изумлением разглядывая отца Артемия, сидящего перед ним. — А потом он куда-то исчез с четвертого курса.

— В Бога я уверовал, — сказал ему монах, — и другой путь себе избрал в жизни."

"— И что же? — ехидно поинтересовался у него Куликов. — Совсем забросил Формулу?

— Да, нет, грешен, — вздохнул отец Артемий, — иногда коротаю время за вычислениями. И, кажется, приблизился к решению. Слаб человек. Трудно унять страсти свои.

Вот как! А я-то решил, что он считает Формулу ересью. А оказывается, все с точностью до наоборот. И, что особенно вызывает настороженность, в голосе его прозвучала сейчас отчетливо самая настоящая ревность. Так может быть, в этом причина всех бед? Ведь каждый из математиков считал правым себя. И отец Артемий, судя по всему, не исключение. И, если Формула является его страстью, он мог и убить ради нее.