Это лишь игра (СИ)

Даже если раньше что-то и было плохое с его стороны – мне все равно, потому что сейчас уже всё не так. Он не такой. Я это вижу, чувствую. И я так отчаянно ему рада.

Герман, оглянувшись по сторонам и убедившись, что коридор пуст, порывисто обнимает меня и легонько целует в висок.

– Герман, ты что? – шепчу я взволнованно и тоже озираюсь. – Вдруг кто-нибудь выйдет…

Он послушно отодвигается на шаг. И вот Герман уже прежний, которого я знаю, к которому успела так привыкнуть – он окидывает меня усталым, теплым взглядом и говорит с улыбкой:

– Даже на день тебя оставить нельзя, Лена.

– А ты, оказывается, драчун и хулиган, Герман.

Он, взметнув брови, усмехается и качает головой, мол: вот еще придумала.

– Зато ты так эффектно появился! А что ты сказал Ямпольскому?

– Просто дал понять, что с ним будет, если он тебя ещё раз обидит.

Герман смотрит на меня теперь по-доброму, но с какой-то болезненной тоской.

– Ты такая маленькая… я почему-то все время за тебя боюсь.

– Не бойся. Маленькая, да удаленькая, – шучу я, а в душе умираю от счастья…

44. Лена

После стычки между Германом и Ямпольским наши сразу присмирели. Ко мне больше никто не цепляется. Ну, если не считать косых испепеляющих взглядов Михайловской и редких шепотков за спиной. Она злится на меня, даже ненавидит, а мне ее жаль. Она просто страдает из-за Германа, вот и выплескивает свои эмоции, как может. Но даже она и Патрушева в открытую ничего мне не говорит. А уж Ямпольский вовсе в мою сторону и не смотрит.

Он вообще как-то притих – если раньше он на уроках, особенно на английском, вел себя очень развязно. Мог, например, под видом шутки ляпнуть какую-нибудь пошлость, не стесняясь учителя, то теперь голоса не подает. Сидит вечно недовольный, насупленный, но помалкивает. Да и остальные больше не выступают. Даже про бойкот англичанке забыли.

И вроде всё хорошо, но я постоянно чувствую всеобщее внимание к себе, к Герману. Как-то он сказал, что его акции среди наших просели. Я тогда посмеялась, а сейчас чувствую – отношение к нему в классе очень изменилось. Особенно среди парней. Он стал для них чужой. Хотя и раньше «своим» никому из наших Герман не был. Просто тогда они к нему наперебой набивались в друзья, а сейчас отстранились. И как будто его за что-то винят, злятся, причем сильно, но ничего сделать не могут. Вернее, не решаются. Или боятся."

"Оно и понятно. Даже если им вдруг взбредет в голову безумная мысль напасть на него толпой, им же потом не поздоровится. Они это понимают, вот и бесятся от своей беспомощности. Но я все равно за Германа боюсь. То есть – нет, не боюсь. Мне просто плохо от такого враждебного к нему отношения. Хотя самому Герману глубоко безразлично. Он это даже всерьез не воспринимает.

– Они ведь чуть ли не молились на тебя, а сейчас… прямо как к врагу.