Иван-царевича не надо (СИ)

А оне повремень хмельные ходют! Ране Гаврила как-то через Игнатьевну списывал имя барщину, а ныне как быть? Господин управляющий не потрафит им! Ой, продадут мужиков, али в рекруты сдадут! А у нас ведь детушки малые!

Я непонимающе смотрела на них, что они от меня хотят? Чтобы я им барщину списала, что ли? Но Груня продолжила, подвывая и сморкаясь в угол платка:

— Так вот по прошлой ночи, как раз намедни перед вашим приездом, мужики ещё с вечера бражничать почали, потом убрели куда-то. Затем, уж за полночь, такие крики, такой вой, что жуть взяла! Ну, чисто черти с кого-то шкуру живьём снимают! Я дверь на запор, сама трясусь вся до последней жилочки! А в дверь ктой-то ломиться, да воет, прям, нечиста сила перед Рождеством! Потом кое-как спознала голос своего Федула, открыла. А он и словечка сказать не может, трясется только, да головой трясет, мелко-мелко так… страсть какая! А ещё, прости Господи, обдристанный весь, словно дитё малое! Пришлось в лохани его мыть, как сосунка мелкого, да портки на улицу выбрасывать, в хате дышать нечем было. Дома сиднем почитай сутки молча сидел, тока головой все тряс, а седни и сказал:

— Всяко видал, а такой страсти никогда! Все, как отец Василий говорил про дьявола — ликом черен и прекрасен! Только весь светится зелёным светом да глаза красными угольями горят! А ишшо зубов много и здоровые такие и тоже зелёным горят! И сам ростом с нашу хату! И вроде не говорит, а в голове слышу: ""Ещё раз почнешь бражничать, Федул, так и заберу тебя с собой, и свету белого больше не увидишь, будешь сковороды каленые у меня в аду лизать»! А дальше сомлел я, как домой полз — и то не помню. Не могу из хаты выйтить, тока к двери, как будто что не пускат меня на воздух, так и мнится, что стоит дьявол за углом, меня ждёт. Вот, барышня.

Я стояла, раскрыв рот от такого красочного описания алкогольного делирия! Привидется же такое! Или это отец Василий обладает даром художественного слова? Меж тем в повествование добавила и свою лепту вторая крестьянка, судя по всему, Наташка, поскольку своего мужа она называла Провом.

— Все так и есть, барышня Катерина Сергеевна! Мой-то Пров прибег домой белешенький весь, наче мукой присыпанный! И тоже, грешно сказать-то, обосранный аж до рубахи. Тока сказать ничего не может, ичет все время. Вот ичет и ичет! Мне уж самой больно глядеть, как он ичет! А спрошу, что стряслось-то, так он ещё сильнее ичет и головой трясет! И тоже из хаты ни ногой! А ведь сеять пора, поле-то давно вспаханное, а он, ирод проклятущий, то бражничать, а теперь из хаты не вылазит! Делать-то что, Катерина Сергеевна?

Третья, Любава, заплакала ещё горше, нежели первые две ее товарки."

"— Да и леший бы с ним, икал бы он! Так Силантий и того хужее! Говорить могет, то же самое сказал, что и Федул.