Штурм Бахмута, позывной «Констебль»

Донецкие пацаны постоянно ходили в магазинчик и приносили оттуда еду и напитки, которыми с удовольствием и щедростью делились со всеми в палате. Было приятно, с одной стороны, но хотелось сказать, чтобы они эти деньги лучше отправили домой, а не тратили тут непонятно на что.

— Костян, да ты угощайся, — говорили они и подсовывали шоколадку и другую нехитрую снедь.

— Спасибо, пацаны, я сыт.

На следующий день в госпиталь приехала какая-то блогерша — говорящая голова. Нас собрали в актовом зале времен СССР и рассадили на мягкие неудобные кресла, прикрученные рядами к полу. На сцену выбежала красивая рафинированная девушка в военных штанах и, даже не поздоровавшись, стала отыгрывать номер, демонстрируя сопереживание. Смотреть на это было обидно, а слушать грустно. Я поднялся и медленно стал пробираться между рядами на выход. В дверях зала я натолкнулся на ее водителя или охранника.

— Что не понравилось? — с улыбкой спросил он."

"— Я на войне принял для себя решение, что не буду себя насиловать общением с теми, кто мне не нравится. И это, — я кивнул в ее сторону, — мне не нравится. Это пластмассовый патриотизм. Лучше бы она где-то на эстраде пела и не пыталась тут перед нами комедию ломать.

Он хотел что-то мне ответить, но сдержался, давая мне пройти. Я аккуратно спустился вниз по лестнице и вышел в парк, в котором гуляли раненые. Одного из них на коляске везла молодая симпатичная девчонка. Она постоянно наклонялась к нему сзади и целовала его в волосы на голове. При этом он жмурился как кот и широко улыбался.

Я впервые заметил, что землю стала покрывать нежная, едва заметная трава, на деревьях набухали почки, уже готовясь прорваться наружу. По высокому голубому небу плыли праздничные белые облака и птицы, которые с шумным щебетом летали среди деревьев парка. На душе стало легче, и я даже на время перестал думать о том, «что же там в Бахмуте?».

Москва

На шестой день нас погрузили в ИЛ-76 для отправки в Москву. Посередине брюха вместительного самолета были установлены двухъярусные шконки, на которых лежали тяжелораненые бойцы без сознания, подключенные к аппарату ИВЛ — искусственной вентиляции легких. Нас, легкораненых, разместили по бортам, и я впал в прострацию. Это было состояние безвременья. Я одновременно находился и в этом самолете, и в своем прошлом, и даже пытался делать усилия думать о будущем. Последний раз я летел на ИЛ-76 в 2000-м году из Уссурийска в Моздок, не понимая, что лечу на настоящую войну.

— Прикинь, мы выжили… — удивленно прошептал мой гражданский вояке.

— Выжили. Но дело-то не доделали. Жаль, конечно.

— Ты не понимаешь… Мы живы! По-настоящему живы!

— Не расслабляйся, — сказал вояка, расстегивая каску и ставя автомат на предохранитель.