Последний штрих к портрету

До Невера тысяча двести километров, да и трасса «Лена» – это тебе не «Колыма». Даже с учетом грузо-пассажирского парома через Лену доберемся меньше чем за сутки. А поезд у нас завтра, в восемь утра. Так что кончай ныть, допивай чай и собирайся.

Дороги до Невера Глаша не помнила. То и дело проваливаясь все в тот же температурный сон, она лишь иногда приходила в себя и начинала судорожно озираться по сторонам, видя из кузова грузовика только верхушки деревьев, мелькавшие вдоль дороги, да бледное лицо Иринки с запекшимися губами, которая тоже то ли спала, то ли была без сознания.

Когда Глаша снова закрывала глаза, в воспаленном лихорадкой мозгу всплывали лица родных: мамы, папы, бабушки. Почему-то осознание, что она никогда их больше не увидит, никак не приходило. Более того, Глаше казалось, что эта длинная, тяжелая, вымотавшая ее дорога ведет именно к ним, единственным людям на всей земле, которые ее любили. Кроме Иринки, конечно.

В Невер въехали около пяти утра. Про этот поселок Глаше рассказывал папа. Расположенный в пятнадцати километрах на восток по Транссибирской магистрали от города Сковородино, на реке Большой Невер, он делился на две части проходящей по нему железной дорогой.

Вокруг поселка были сопки, сопки, сопки, покрытые розовыми цветами багульника, того самого, на который маленькая Глаша с детства бегала любоваться и в Магадане. Нижний поселок когда-то, в начале двадцатых годов, состоял сплошь из маленьких одноэтажных китайских домиков – фанз. Здесь когда-то вообще жило много китайцев, а как обстоят дела сейчас, Глаша не знала. Путь их машины проходил по Верхнему поселку, застроенному двухквартирными домами.

Когда-то в округе было много приисков, на которые ехали искатели приключений и золотого счастья. Сейчас же «сердцем» поселка оставалась лишь железнодорожная станция, соединявшая и Якутию, и Магадан с Большой землей, с «материком», как говорили местные. И именно у вокзала, роль которого играл небольшой деревянный домик с табличкой, водитель грузовика, наконец-то и выгрузил их с Иринкой, двух замерзших, уставших, простуженных семнадцатилетних девчонок, у которых за спиной было уже три тысячи километров, отделявших их от родного дома, а впереди долгий и пугающий путь до Москвы.

К тому моменту, как Глаша и Иринка сели в поезд, они обе были уже практически без чувств от усталости и слабости. Глаша чувствовала себя виноватой, если бы она настояла на том, чтобы лететь самолетом, то они обе давно были бы уже в Москве, в тепле и безопасности теткиной квартиры. Сейчас же у нее болела каждая косточка, как будто Глаша лежала под бетонной плитой, придавившей ее к земле, не в силах ни выбраться, ни подняться.

Иринка тоже выглядела совсем больной.