Штрафники не кричали «Ура!»

Отсюда его было хорошо видно. Андрей четко видел его руку, намертво сжавшую деревянную ручку снарядного ящика.

Они не сразу увидят его. Пока сообразят, пока начнут палить… Может быть, он успеет добраться до ящика. Но ведь еще нужно будет ползти обратно…

VI

Откуда-то, из самой глубины его памяти, вдруг всплыли слова. Он был совсем маленьким… бабушка стояла в углу, перед картинкой. Тем самым, таинственным и странным изображением. Эта картинка была большим страхом маленького Андрюши. Тусклая, потемневшая от времени и от того — страшная. И еще: она была одета в железную одежду. Как кольчуга богатыря или броня танка. От этого она казалась маленькому Андрею еще более зловещей.

К тому же папа почему-то очень ругался с бабушкой из-за этой картинки. Маленький Андрюша не понимал почему, но невольно подражал отцу — герою-красноармейцу, прошедшему Гражданскую войну. Наверняка у отца были причины для недовольства этой картинкой. И еще… Он боялся оставаться в комнате с этой картинкой наедине. Она всегда была темная и страшная. Они ютились в комнате поселкового барака всей семьей. Родители, бабушка, старшая сестра Оля и он. Угол был темный даже в солнечный день. А вечером, когда зажигали керосинку, темнота в углу сгущалась и дрожала от фитиля лампы, ужасная и живая. Но тот вечер… Андрей запомнил его на всю жизнь. Родителей не было дома и сестры. Они ушли в клуб, а его оставили с бабушкой. И он никак не мог с этим смириться и плакал, горько и безутешно. И бабушка баюкала его, баюкала, пока он не заснул. А потом он проснулся. Его разбудили слова. «Господи, Иисусе Христе и Сыне Боже, помилуй меня грешную…» А потом опять. Это был бабушкин голос. Он открыл глаза и увидел… Это была картинка. Та самая, но… совсем другая. Она горела и сияла, она светилась огнем. Сияющая женщина, в сверкающем платье, в сверкающих волосах, держала сверкающего мальчика. Ее лицо… оно было совсем не страшное. Оно было доброе. Оно было такое доброе и светлое, как у мамы, когда она наклонялась поцеловать его и сказать ему на ночь спокойной ночи.

Все это промелькнуло в голове Андрея, пока его губы, будто бы помимо его воли, шептали вслух: «Господи Иисусе Христе и Сыне Боже, помилуй меня грешного…»

VII

Сапоги проваливались в осыпающуюся по склону почву. Вскинув и уперев винтовку в край оврага, Андрей выжал свое тело, которое показалось неимоверно тяжелым, вверх, как на перекладине. «Они не сразу сообразят…» — твердил он, по-пластунски, метр за метром, подминая под свой живот каждую пядь стылой октябрьской степи. Он весь превратился в обернутый в гимнастерку и шинель клубок мяса и мышц, который карабкался по изрытой снарядами стерне. Ему во что бы то ни стало надо добраться до этого чертова ящика.