Шторм Z. У вас нет других нас

Выправка, стать, чёткие, без блядомудрствований, рассуждения.

Но не был он и гротескным солдафоном из анекдотов. Ему были свойственны широта кругозора, гибкость мышления, способность понимать и выслушивать чужую точку зрения. Именно поэтому он пользовался уважением всех.

Блатные и администрация учреждения, вплоть до Хози включительно, все видели в нём фигуру и все считались с ним.

Андрей Владимирович стал для меня тем небольшим усилием, которое было нужно мне, чтобы я всё-таки решился на тот шаг, который я сделал.

Я был готов, я созрел, я принял решение, но чего-то совсем немного мне не хватало.

И я вздохнул с облегчением, правда, когда однажды, после очередного нашего разговора, что надо ехать, он вдруг сказал твёрдо:

— Ну всё, тогда завтра утром идём к операм.

Всё. Точка была поставлена. Сомнения отброшены, колебания пресечены.

И мы начали ходить к операм.

Мы ходили, ходили, ходили, ходили.

Меня одного опера бы, наверное, прогнали на второй раз.

Сказали бы: хватит сюда ходить, сиди и жди, ты в списках.

А в списках у них было к тому времени 108 человек, и они по крупицам отбирали оттуда людей в формирующиеся партии. Я бы, наверное, так и потерялся в этом списке.

Но Андрея Владимировича они прогнать не могли. Не тот был человек. Не та фигура.

И мы ходили, ходили, ходили…

И так было до того дня, пока сам начальник оперов, встретив нас на лестнице в штабе, не сказал нам: вы в списке, и вы едете однозначно.

И Андрей Владимирович каким-то своим чутьём уловил, что это так.

Мы возвращались на швейку, шёл дождь.

Я шёл нахохлившись, как злобный воробушек, а он… А с него будто лет десять слетело. Он прямо воспрянул духом. Это был совсем другой человек. Не уставший, старый зэк с потухшим взглядом, а снова тот бравый капитан из ЗГВ.

Я скептично сказал: да болтает он, Андрей. Нет ему веры. А он сказал: «Нет. Я его глаза видел. Он со мной не как с зэком говорил, а как с офицером».

Вот прямо так и сказал.

Я махнул рукой. Эк тебя понесло, Владимирович.

А через три дня нас и ещё троих дёрнули в оперчасть, снова переписали наши данные и сказали: готовьтесь. Вы едете с июльской партией.

А потом мы сидели в курилке на промке, и я смотрел на окружающие меня цеха, кучи досок, горы опила и поверить не мог, что это все на самом деле не сегодня, так завтра станет перевёрнутой страницей.

— Самое страшное в моей жизни уже случилось, — сказал Андрей Владимирович.

Я отвлёкся от своих мыслей и повернул к нему голову.

— В 1997-м. У нас с Наташей был один-единственный сын…

Он никогда не рассказывал мне о детях.

Просто чуть-чуть приоткрыл что-то.

А потом пришёл день, когда дневальные по всем баракам, где были добровольцы, скомандовали «С вещами в штаб».