Шок-школа

Хоть зеленый с золотом! Хоть с маками и птичками. Ты только помри, пожалуйста, сделай уже милость, окочурься, сколько ж можно ждать!

Антон скрипнул зубами и улыбнулся еще шире.

Это ее «Тоша» он тоже ненавидел. Хотя за глаза Старуха, он знал, называет его и вовсе неприлично, но чего ждать от свиного рыла в калашном ряду? Ни воспитания, ни образования, ни светского лоска. Как была неотесанной деревенщиной, так ею и осталась. Все та же Фрося Бурлакова, только уже старая.

– Вера Николаевна, мы собирались встретиться и поговорить о Люсе, – Антон приблизился к Старухе, и она тут же от него отвернулась.

Опять уставилась вниз – на электрокары, грузовики, паллеты с мешками и коробками.

– Нечего тут обсуждать, я уже все решила.

Вот взять бы тебя сейчас за ноги и перебросить за ограждение, мечтательно подумал Антон. Как бы ты полетела с верхотуры! Как птица! Как тот орел!

Птица счастья завтрашнего дня. Или послезавтрашнего.

– Вера Николаевна, дорогая, какой в этом смысл? Люся с Катей уже в Праге, все устроено…

– Не учи меня, Тоша, жить!

Старуха резко повернула голову – у нее, что, вовсе нет старческого остеохондроза? – пронзила зятя взглядом, пришпилила к месту.

– Но мы же хотели скрыть Люсину проблему от Протасовых! – напомнил Антон, с трудом удерживаясь, чтобы не ослабить узел галстука.

Рядом со Старухой, когда она гневалась, всегда было тяжело дышать.

– Мы не скроем ее, наше имя всплывет, и у меня нет ни малейшего желания выступать на процессе свидетелем, – Старуха скривилась. – Еще чего! Объяснения, оправдания и прочий жалкий лепет – это не наш стиль, Тоша! Суриковы будут требовать и получат свое.

– Ну, во-первых, не Суриковы, а Бондаревы…

Это он, конечно, зря сказал.

– Вычеркнуть вас с Катькой из завещания? – поинтересовалась Старуха и ухмыльнулась в лицо опешившему Антону. – Чего замолчал-то? Продолжай, что там у тебя «во-вторых»?

– Мы же решили, что пожертвуем этими деньгами, – напомнил он уже не так запальчиво.

– Решили, – согласилась Старуха. – И пожертвовали бы, да обстоятельства изменились. Ты не понял? Я объясню. Будет суд. Будет шум. Мы потеряем лицо.

– Да потому что не могут, не могут Суриковы быть жалкими терпилами! – рявкнула Старуха так, что внизу притихли грузчики. – Те же Протасовы будут показывать на нас пальцами и смеяться!

Она ткнула узловатый палец с бриллиантовым перстнем между пуговками Антоновой шелковой рубашки и, чувствительно нажимая, мерзко захихикала:

– А Суриковы-то, Суриковы, вы слыхали? Сначала за деньги пристроили свою девчонку в элитную школу, а потом еще раз заплатили, чтобы по-тихому ее оттуда забрать! Вот лохи!

Антон попятился, расстыковывая свою шелковую грудь и бабкин деревянный палец.