Шайтан Иван 6

Юношеская мягкость щек сменилась резкими скулами, в уголках губ залегли неуловимые прежде морщинки. Исчезла барская небрежность во взгляде — появилась уверенность и жесткая собранность. Но при упоминании боя что-то дрогнуло в его глазах, мелькнула боль, печаль. Констанция наклонилась вперед, голос упал до сокровенного шепота:

— Костя… Я говорила с начальником Кавказской линии, генералом Мазуровым. Он обещал мне — до Нового года перевести тебя в штаб. В Пятигорск. Безопасно. Под крылом. — Она крепко сжала его руку, вкладывая в прикосновение всю надежду.

Реакция была мгновенной и резкой. Костя дернулся назад, словно от удара, вырвав руку.

— Коста, нет! — Его голос прозвучал как хлопок бича. — Не смей! Я не хочу в штаб! Я остаюсь здесь! В батальоне! — В глазах вспыхнуло непоколебимое упрямство.

— Но почему⁈ — Голос Констанции сорвался, в нем зазвенела паника. — Здесь тебя могут убить! В глупой стычке! И что тогда⁈ Что будет со мной? С отцом⁈ Ты думал о нас⁈ — Она впилась в него взглядом, полным ужаса и немого обвинения. Тишина повисла гнетущей пеленой. — Что молчишь⁈ — вырвалось у нее, голос задрожал. — Ты забыл, забыл, через какой ад мы прошли⁈ Унижения, страх. Всё — чтобы спасти тебя от каторги! И ради чего⁈ Чтобы ты сгнил здесь, в этой глухомани⁈ Год, Костя! Всего год или два в штабе — и ты свободен! Отставка, Франция, имение… Ты сможешь жить! Зачем же сознательно лезть под пули здесь⁈ Ради чего⁈ Ради этой… — ее губы искривились в гримасе презрения, — железной безделушки на грудь⁈ Чтоб похвастаться перед казачьей голытьбой⁈ Очнись! Ты променял семью — отца, меня — на эту пропасть⁈ На этих… казаков⁈ Они тебе дороже крови своей⁈ Дороже нас⁈

Голос Констанции звучал резко, как удар хлыста, но без истеричной дрожи. Костя молчал. Его взгляд был опущен на низкий столик, тяжелый и неподвижный. Он слушал, не перебивая, поглощая каждое ее слово, каждую каплю яда отчаяния и упрека.

— Не молчи! — вырвалось у нее, нарушив гнетущую тишину. — Отвечай! Немедля!

Костя медленно поднял глаза. Взгляд его был спокоен, и тверд. Этот внезапный покой, эта незнакомая твердость заставили резкие слова, готовые сорваться с губ Констанции, замереть на полуоткрытых губах.

— Конечно нет, Коста, — его голос был тих. — Я люблю тебя. Как любил всегда. И дорожу тобой больше жизни. Но есть вещи… — он сделал едва заметную паузу, — вещи, которые ты, в силу своей природы и жизни, не можешь понять.

Он посмотрел куда-то мимо нее, в прошлое, которое стало казаться чужим."

"— Ты живешь в роскоши, купаешься в неге, во внимании и обожании мужчин твоего круга. Твой мир… красив. Волей судьбы… или моей глупости, — голос его дрогнул, — я свалился в другую жизнь. Да, она груба. Неприглядна. Пахнет потом, кровью и порохом.