Пояс шахида

Проверив помещения, пацаны обнаружили достаточно обгоревший, но вполне исправный рояль, и, как это принято в молодом здоровом коллективе, не упустили случая побаловать: битый час наяривали на инструменте двумя пальцами, радуя бойцов соседних блокпостов ужасной какофонией, в которой с переменным успехом угадывались «Чижик-пыжик», «Мурка» и даже гнусные намеки на святое — газмановскую «Путану».

— …Закружило, понесло! Меня — в Чечню, тебя — в валютный бар! — с задором подпевали луженые глотки, обладатели которых временами косились на командира. — В меня стрелял Джохар! А ты свой божий дар! Сменила на ночное ремесло! Ух, сука! Путана, путана, путана…

Командир не препятствовал. Обосновавшись в уголке, погрел на сухом горючем котелок с водой и, пытаясь соскоблить недельную щетину, рассеянно улыбался. Сектор вроде чистый, два блокпоста рядом, чуть дальше — КПП, можно расслабиться. Любую возможность выпустить пар мирным путем надо приветствовать: на войне, вообще, это — подарок."

"Когда ветераны группы вволю натешились и подумывали уже над рациональным использованием инструмента (костерок запалить да горячей еды сварганить), подошел салага и робко спросил разрешения сыграть.

— А ты умеешь?

— Да немножко…

— Ну, валяй, Татарин, — милостиво разрешили ветераны. — Сделай вещь!

Да, тогда салага носил нормальную для армейского круга кличку, поскольку ничем особым не выделялся, служил совсем мало и проявить себя не успел. Скорее всего, в недалеком будущем эта кличка, ввиду склонности спецов максимально сокращать все длинные слова, трансформировалась бы в «Тата» или «Тать».

Антон не помнит, что именно тогда играл салага, но… это было просто потрясающе…

Вспорхнувшая из-под огрубевших пальцев мелодия была настолько прекрасна и в то же время глубоко чужеродна закопченному духу войны, пропитанному запахами пороха и крови, что все присутствующие в буквальном смысле остолбенели.

Сейчас, по истечении достаточно большого срока и ввиду трезвого переосмысления событий, тогдашние впечатления кажутся наивными и где-то даже отдают глупыми сантиментами. Но тогда, сырой грозненской весной, расстрелянной из минометов и изнасилованной на засранных кирпичах разрушенных домов, — тогда это было что-то…

Антон до сих пор отчетливо помнит: странный отсвет непрошеной вселенской печали на окаменевших лицах бойцов, чужая мелодия в мертвой тишине и — вообще нонсенс! — мокрые дорожки на чугунных щеках отрядного биоробота и головореза по призванию — Желудка.

Салага взял последний аккорд, встал и, неожиданно для всех, положив левую руку на крышку рояля, поклонился публике. Зависло тягостное молчание — никто не знал, как реагировать.