Мертвый сезон

Мягкий, с персиковым оттенком свет залил убогую комнатенку с отставшими по углам обоями и обшарпанной мебелью, а заодно и сидевшего на раскладушке Глеба.

Хозяин и постоялец с одинаковым изумлением уставились друг на друга.

Стаканыч был заметно навеселе и вид имел самый что ни на есть предосудительный. Его старенькая клетчатая рубашка была сильно помята и носила на себе явственные следы наспех замытых пятен когда-то красного, а теперь буровато-розового цвета. Их можно было принять за остатки пролитого кетчупа или вина, если бы не оторванный нагрудный карман, болтавшийся, как ухо спаниеля, и не безобразный, чуть ли не на пол-лица, багрово-синий кровоподтек, заливавший левый глаз Стаканыча и добрую половину щеки. Нос у старика распух и покраснел, справа на подбородке также темнел синяк – небольшой, похожий на небрежно стертую грязь. Светлые полотняные брюки были запачканы землей, травяной зеленью и бурыми пятнышками засохшей крови, мешок с картинами отсутствовал.

Принимая все это во внимание, недоумение Глеба Сиверова можно было понять и объяснить. Но Стаканыч тоже смотрел на него как на выходца с того света, а это уже было решительно непонятно.

Они заговорили одновременно.

– Живой? – спросил Стаканыч.

– Ты что, Степаныч, Перекоп брал? – спросил Глеб.

Оба замолчали. Потом до Глеба понемногу дошел смысл заданного Стаканычем вопроса.

– Погоди, – сказал он, – что это значит – живой? А каким я, по-твоему, должен быть – мертвым?

– Живой, значит, – будто не услышав вопроса, со странным выражением констатировал старик. – И даже вроде невредимый. Ну и хорошо. А то мне, понимаешь, сказали, что тебя... ну, вроде как из города попросили. А может, говорят, не только из города, но и вообще...

До Глеба наконец дошло, и он с трудом удержал вертевшееся на кончике языка крепкое ругательство. Ну конечно же! Ведь Гамлета со товарищи подослал к нему Костя Завьялов – больше это просто некому было сделать. Гамлет пообещал этому дураку разобраться, решить проблему раз и навсегда. Гамлету Костя привык верить на слово, вот и поторопился отпраздновать победу, не упустил случая покуражиться над беззащитным, по его мнению, стариком...

Глеб на мгновение прикрыл глаза, ослепленный вспышкой холодного бешенства. Первым его побуждением было сейчас же, пока не улеглась ярость, встать, отправиться на набережную и, не вступая в переговоры, прострелить Завьялову его тупую башку. Право же, Глеб очень сомневался, что на всей земле отыщется хоть один человек, который станет всерьез оплакивать бесславную кончину этого подлого животного. Вот разве что сам Глеб Сиверов, вспоминая впоследствии этот эпизод своей пестрой профессиональной карьеры, нет-нет да и почувствует что-то вроде угрызений совести.