Северное сияние

Уже многие годы он, как бы это сказать, следит… Следит за всем, что происходит с Серебристой Пылью, с мертвяками, с лордом Азриелом и, представь себе, с тобой. Да-да, девочка, каждый раз, как лодка семьи Коста идет в Оксфорд, а потом возвращается назад, они, да и не только они, другие цагане тоже, привозят нам вести. О тебе, детка. Да-да, а ты и не знала.

Лира потрясла головой. Она вновь почувствовала приближение удушливого страха. Пантелеймон издал какой-то сдавленный рык, еле слышный, но девочка чувствовала, как у нее под пальцами прерывисто вздымаются бока альма.

— Так что Фардер Корам здесь, на Мшистых Болотах, знал про все твои проделки в Оксфорде.

Больше сдерживаться не было сил.

— Но ведь мы же ничего не сломали, честное-благородное. Мы же просто грязью. И уплыли-то совсем недалеко. Мы не хотели…

— Что с тобой, дитя мое? Что ты городишь? — ошеломленно спросил Джон Фаа.

Фардер Корам расхохотался. Когда он смеялся, лицо его становилось удивительно молодым и каким-то просветленным.

«И голова не трясется», — подумала Лира. Но самой ей было не до смеха.

— А затычка, — лепетала она непослушными губами, — мы же ее не нашли. А даже если бы нашли, мы бы не стали ее вынимать, честное слово. Мы нечаянно, мы только пошутить хотели. Я больше так не буду…

Теперь хохотали оба. Джон Фаа уронил тяжелую лапищу на стол, так что стаканы зазвенели и подпрыгнули. Его плечи тряслись от смеха, по лицу бежали слезы. Лире в жизни не приходилось слышать таких громоподобных раскатов. Умей скалы смеяться, они бы смеялись так же.

— Ой, уморила, — стонал он. — Вот ты о чем. Ясное дело, наслышаны мы о твоем подвиге. Ведь с тех самых пор всей семье Коста цагане проходу не дают. Куда они ни придут, их спрашивают: ты, дескать, Тони, часового-то на лодке не забыл оставить, а то ведь тут ходят всякие, от горшка два вершка. Сколько же смеху было! Да, повеселились мы тут на Болотах. А ты не робей. Это все дело прошлое. Было, да быльем поросло-о-о.

И оба старика снова зашлись от хохота. Лира, поняв, что ей уже ничего не грозит, тоже заулыбалась, очень довольная собой.

Джон Фаа утер слезы и вновь посуровел лицом.

— К чему я все это говорю. Мы-то тебя знаем с младенчества. Вот и решили, что пора тебе кой-чего открыть. Они там, в колледже Вод Иорданских, наверное, рассказывали тебе о твоей семье, о папе с мамой?

Такого вопроса Лира не ожидала.

— Да, — неуверенно начала она. — Они говорили, что дядя Азриел отправил меня в колледж, потому что мама и папа погибли в аэрокатастрофе. А больше мне ничего не говорили.

— Понятно. Всей-то правды они не знают. А мы вот знаем. Твою историю, девочка, я слышал от одной цаганки, а цагане никогда не станут лгать ни Джону Фаа, ни Фардеру Кораму. Так что то, что ты сейчас о себе узнаешь, — чистая правда.