Шипы в сердце. Том первый

Мама?

Чувствую себя так, словно из меня только что вырвали кусок памяти и положили передо мной, как испорченную еду. Не хочешь — но сожрать все равно придется.

Поднимаюсь. Качаюсь. Дохожу до ванной.

Включаю воду. Льется ледяным градом сверху на голову, как шепот — слишком близко. Слишком громко. Я умываюсь. Снова. И снова. Уже не чувствую кожи, но мне мало. Хочется внутрь. Хочется вымыть из себя что-то.

Я смотрю на себя в зеркало. Глаза покрасневшие. Щеки в разводах. Волосы спутаны.

Опускаюсь на пол. Холодный кафель обжигает. И одновременно — дает хоть что-то ощутимое. Факт, который нельзя вытеснить. Холодно. Значит, жива.

Сижу, прислонившись к ванне. Обняв колени. Все еще дрожу.

Но дрожь теперь какая-то совсем другая. Глубже. И Авдеев тут вообще не причем. Просто сегодня я стала опасно открытой. Разрешила ему пройти через все замки, хотя он бы и так прошел, потому что — это же Его Грёбаное Величество. Он не спрашивает разрешения. Не станет робко стучать в дверь — он просто делает так, чтобы все в этом мире добровольно упало ему в руки. Даже я и все мои защиты.

И там, где теперь нет ни одной целой стены — слишком много воздуха. И горького дыма.

Как будто я сейчас вообще вся из детства.

Папа.

Его руки.

Крик.

Брызги. Не воды. Красного.

Я зажимаю уши. Качаюсь взад-вперед.

Нет. Нет. Нет. Нет.

Я не хочу это вспоминать. Не хочу это помнить. Не хочу чувствовать себя десятилетней, под лестницей. С закрытыми глазами и ушами, с дурной считалкой в голове, но почему-то от нее еще страшнее: «Жил на свете человек, скрюченные ножки…»

— И гулял он целый век, — вслух, болезненно клацающими зубами, — по скрюченной дорожке.

Я вталкиваю ладони в уши, чтобы не слышать. Но все равно слышу.

Как она кричит: «Кристина, пожалуйста, Кристина, помоги мне!»

Мама?

Нет, черт. Не мама.

Я сижу на полу, на кафеле, и впервые чувствую, что я не взрослая женщина. Я ребенок. Напуганный. Одинокий.

И мне не с кем поговорить.

Глава двадцать седьмая: Барби

Встретиться с Дэном все-таки приходится."

"Через неделю, которую я — слава богу! — провожу без Авдеева. Сначала пару дней мы даже в офисе на сталкивались, и держали связь на редких сообщения, потом он умотал в Нидерланды — кажется, разбираться с тем транспортным хабом, который очень хотел, чтобы Его Грёбаное Величество вложил в него деньги.

Я очень по нему скучаю.

Так сильно, что утром утыкаюсь лицом в подушку и от невозможности с ним целоваться начинает болеть во рту. Как будто порезала язык, и он безобразно кровит, и ничего не в состоянии замазать эту боль — ни очередная чашка кофе, ни жутко мятная жвачка.

И меня разрывает от этого противоречия, потому что с одной стороны расстояние между нами — лучшая защита для моей души, все еще слишком оголенной после той панической атаки.