Сердце Пандоры

Слабость после оргазма мешает, я путаюсь в штанинах и рукавах, и едва не падаю, когда слишком быстро иду к двери.

У нас есть няня — Адам настоял на том, что мне нужна помощница — но она скорее просто «для мебели». Делает рутинную работу и лишь изредка занимается Домиником, да и то у меня на глазах. Не потому, что не внушает мне доверия и я хочу присматривать за ней, а потому что Додо — это все, что у меня есть, и я люблю его так сильно и беззаветно, что не хочу делиться ни минутой нашего с ним времени.

Я беру сына на руки, меняю подгузник, переодеваю, приговаривая, какой он стал большой. Он и правда хорошо растет: набирает в весе и уже отрастил приличные щечки, хоть все равно не выглядит толстячком. В мягком свете ночника в форме совы я разглядываю мое сокровище и хочу реветь от радости, потому что с каждым часом каждого дня в нем все больше от его отца. И обнимать его сейчас — все равно, что прикасаться к Адаму краешком своей одинокой души.

— Красивый улыбашка, как папа, — повторяю свой личный заговор на любовь, и Додо сосредоточенно жует губы, подсказывая, что голоден."

"Мне хочется, чтобы Адам был внизу, чтобы, когда я спущусь, он сидел на диване в гостиной или заваривал на кухне чай, пока я буду колдовать над смесью. Я просто хочу, чтобы он был рядом, подал мне знак — взгляд, улыбку, просто тряхнул волосами, как умеет только он — что у нас все хорошо. Даже если мы не настоящая «настоящая» семья, у нас ведь может быть хорошо?

Но я застаю лишь его спину в дверях, и не успеваю ничего сказать. Сначала думаю, что он просто вышел подышать, но через минуту раздается рокот мотора — и я вижу в окно, как его черный «Мерседес» выезжает за ворота. Радует только то, что на этой машине Адам ездит только с водителем.

Доминик засыпает глубоко за полночь, около двух. От усталости едва стою на ногах, но я даже рада, ведь только поэтому в моей голове достаточное количество ваты, и я не в состоянии переваривать мысли о том, где в это время может быть мой муж. С кем «сбрасывает напряжение»?

Я потихоньку забираюсь в угол комнаты, прижимаюсь лбом к коленям и закрываю голову руками. Защитная поза, почти как эмбрион. Кажется, в психологии для моего теперешнего состояния есть целый научный термин, но я все равно не могу его вспомнить. Еще пытаюсь ему сопротивляться, но это так же бесполезно, как форсировать горную реку против течения: шаг вперед, два назад — и голыми нервами по острым камням, оставляя после себя рванье души.

Это ревность.

Теперь я знаю, что у настоящей ревности вкус инъекции для смертельной казни приговоренного.

У нее нет ничего общего с тем, что я чувствовала, когда увидела Глеба с его «денежным мешком».