Семь дней до Мегиддо

Добавил:

– Или же председатель земного шара, как называл себя Хлебников Велимир, поэт величайший из забытых… но все они нынче забыты, и всех я люблю…

Вот что это? Про «гражданин Вселенной» и «председатель земного шара»? Слова безумца или намек?

– А Низами больше всех любите? – спросила Милана. Она выпила водку на удивление спокойно, даже не поморщившись.

– Не то чтобы больше… – смутился бомж. – Но мы же на его территории, у памятника его! А значит, дух поэта может витать вокруг, и приятно ему будет слышать свои слова, пусть и переведенные с персидского, а также мои недостойные подражания…

Он плеснул себе еще водки. Взглядом спросил нас, всё понял и наливать больше не стал.

И что делать? Пить дальше водку, пока его не срубит?

– Я хочу вам сказать… – начал я.

Бомж Андрей замер, выжидающе глядя на меня.

– Жизнь очень несправедлива, – сказал я. – Наверное, иначе невозможно. Сильный всегда будет помыкать слабым, грязную работу всегда будут делать чужими руками. Это не сразу понимаешь, а некоторые ухитряются вообще не понять. Я вот понял. Не то чтобы смирился, но понял – это то, с чем можно бороться всю жизнь, зная, что не победишь. Хотя бороться все равно надо! Но есть такие вещи, которых не должно быть. Даже в несправедливом мире. У человека всегда должен быть выбор. Как поступить, бороться или сдаться, на чьей быть стороне. А этот выбор можно делать, только если ты к нему готов. Нельзя его делать в детстве, нельзя его делать за детей. Так, как сейчас с Измененными, – нельзя. Это хуже несправедливости, это бесчестно.

Я помолчал, думая, что еще сказать. Ну, на тот случай, если я все-таки схватился за правильную соломинку и этот «гражданин Вселенной» на самом деле не человек и что-то может сделать…"

"– Если можно… – сказал я. – Если это в чьей-то силе… Дайте нам выбор. Дайте его хотя бы детям.

Бомж Андрей смотрел на меня, из глаз его текли слезы, исчезая в густой бороде.

– Это… это очень хороший тост, – сказал он. Всхлипнул.

И опрокинул в рот стаканчик.

Из меня словно воздух выпустили. Я сидел, сжимая кулаки и вновь чувствуя себя идиотом. Хотя на кого мне было сердиться? На спившегося читателя и самодеятельного поэта?

Милана осторожно обняла меня и поцеловала в щеку. Прошептала:

– Ты всё правильно сказал, Максим. Ты молодец. Пойдем?

Я кивнул. Горечь уходила вместе с обидой, Гнездо дотянулось до меня через Милану и ласково обняло вместе с ней.

– Правильно, но зря.

– Ничего не бывает зря, – Милана покачала головой. – Помнишь? Всегда есть то, чего не видишь.

– Пойдем, – сказал я. – Наши ждут.

Глава седьмая

Наших оказалось даже больше, чем я думал.

В фойе, помимо Наськи, оказались Виталий Антонович и Василий.